голодомор

А тем временем Дон продолжал ощущать на себе действие указа Калинина и последствия Гражданской войны. Одним из самых ярких воспоминаний у жителей Дона тех лет стал голод 20-х годов.

Конечно, голод был не только в нашей области. Страдало от него и Поволжье. Если рассмотреть общие для двух областей причины, вызвавшие голод, то ими стали засуха и неурожай. «В 1922 году разразилась засуха, хлеб вышел весь в солому. Стали братья ездить на заработки, на молотьбу за Семикаракоры. Сажали картошку, было две коровы. Никто не умер благодаря хлебу, привезенному с заработков»[10]. Однако, помимо этого, для Донского края можно выделить и другие факторы. Это – отсутствие помощи со стороны государства и невозможность справиться своими силами. По воспоминаниям Евлампии Александровны Бандовкиной с хутора Коныгин в их хозяйстве были мужчины, благодаря которым выжила семья. Гораздо меньше повезло тем, кто остался без кормильцев, а таких было немало.

От голода страдали все. Газета «Советский Юг» от 31 января 1922 года сообщает: «Голод принял уже ужасающие размеры. В с. Летнем за 5 дней зарегистрировано 7 смертей, в с. Иванке мать зарезала своего ребенка, а сама бросилась в колодезь. Цифра голодающих в нашем уезде достигает 12 000 человек. В Белой Глине умерло 5 душ, в с. Летнем – 13, в Дмитриевке – 3, в Ново-Егорьевском – 6. Лошади пали почти все. Население питается всевозможными суррогатами: косапы с кукурузой, курай, зола, полова и проч.»

Анна Ильинична Алексеева с хутора Крымского рассказывает об этом так: «…в двадцатом начался голод. Мы в тот год не смогли подвязать виноград, так как отца не было. Чтобы как-то прокормиться, ели листья вяза, делали кашу из повилики, копали щегульки, дубец, мололи в муку перекати-поле и пекли пышки». Еще несколько подобных рецептов удалось нам узнать у бабушек, живших в то время. Например, Федосья Андреевна в хуторе Коныгине рассказала, что в голод они ели перекати – поле, солодок, из него чай варили, собирали травы. «Соседи наши ели кошек, собак, и все равно умирали от голода», – говорила она. А З.Я. Корнева, которой в ту пору было около десяти лет, вспоминает вот о чем: «Недалеко от нас была рощица. Утром мы вставали, шли туда, пытаясь отыскать дуб с пока еще целой корой. Если нам удавалось, то на завтрак мы могли получить горьковатые лепешки из этой самой коры (из нее делали муку, смешивали с сухой полыньей и водой)». В хуторе Ольховом нам рассказывали, что в голод ели ракушки, из семечек подорожника варили кисель, из толченной «перекатихи» делали муку, пекли пышки. «А у нас папа сусликов ловил, жарил и говорил, что это «поросятки»… Он и сам умер в те годы: съел, наверное, что-то не то», – вспоминала Валентина Стефановна Щедракова , встреченная нами в хуторе Ольховом.

Голод стал причиной усиления и еще одного социального явления – беспризорности. Вот что значится в документах Сальского окружного исполкома за 1июля 1924 г.:

«В Донской области в местностях, пораженных неурожаем, население более 15 000 чел. Дети от 1 до 13 лет возрастом – 12% населения, т.е. 97 800 чел. Исходя из того, что 25% населения имеют запасы питания, имеем, что 75% детского населения, т.е. 73 530 детей, требуют немедленной помощи.

     В сентябре 50% – 36 675 * 1 руб. 80 коп.

                   В месяц – 66 015 руб.

Всего потребуется – 1 049 834 руб.

За первую половину 24 года в Ростове было подобрано 3041 беспризорных детей, из них местные – 963.

Всего на борьбу с беспризорностью необходима сумма 1.434.834 руб. Центром отпущено 400 000 руб.»[11]

Как видно из документа, власти на помощь Дону не спешили. Причем эти данные характеризуют «благополучный» 1924 год. Что же тогда творилось в страшном 1922-м? «Советский Юг» (№ 156) сообщает: «На Юго-Востоке насчитывается до 3-х млн голодающих, но край не признан официально голодающим, и потому чрезвычайно слабапомощь…». Но разве то, что край не признан официально голодающим, такая серьезная причина? Возможно, здесь роковую роль сыграло опять-таки отношение большевиков к казакам, ярлык, навешенный на казачье сословие. Конечно, безосновательно думать, что голод на Дону был результатом продуманной политики большевиков, просто, спасая от голода крестьян Поволжья, к казакам на помощь советское правительство не спешило.

Но это статистика, а «живые» воспоминания гораздо страшнее: «В 21-м году голод был очень жестокий. Я работала в хуторе Верхней Кундрючке в детском доме. Кормить их было нечем, потом прислали муки, но мукой разве накормишь? Кормили кабачками, пока они были еще свои. Детей было много, и много умерло. У фельдшера старший брат на Кубани был, с ним что-то случилось, а жена этого брата сдала в детдом троих детей – Веру, Юру и Всеволода – и опять вышла замуж. И эти дети попали к нам в детский дом, девочка только ходить начала. Вот, помню, сидит она, качается и говорит: «Дайте мне пышечку!» Я ей: «Верочка, я бы дала, но у меня нет!» А она так уверенно: «Да есть у вас!» Просто сердце разрывается на них смотреть! В детдоме умерли все дети: есть было нечего…»[12]

 А вот что вспомнила Анна Ильинична Алексеева, хотя, пожалуй, «вспомнила» – не совсем подходящее слово, о таком невозможно забыть: «…А в 21-м случилось еще одно жуткое событие. Одна из дочерей моей родной покойной тетки (родители умерли, и старшая сестра осталась за мать, а было четверо детей) бедовая была и воровать ходила: голод, нужно же как-то жить. Ходила воровать она одна, а брат ее, Леша,уже и ходить совсем не мог: он уже опух от голода и все на крыльце лежал. И вот родные дяди этих детей поймали на воровстве девчонку, стали бить. Спрашивают: «Одна ходила воровать?», а она возьми да и скажи, мол, нет, не одна, брат со мной ходил. И их с братом родные же дяди бросили в Дон и потопили, чтоб не воровали, – в голод этого не прощали. Дети выплывают, плачут: «Дяденьки, отпустите, мы больше не будем!» Леша кричит: «Отпустите, пожалуйста, я же не мог с ней воровать, я уже и ходить не могу!» А те их баграми от берега… Мальчик всего два раза выплыл и все, а девочка выплывает и просит: «Дяденьки, не топите, я больше не буду»,– но ее отталкивают. Она раз пять выплывала, у нее сил было больше. Мне крикнули, и я пошла к реке. Тут и на меня накинулись: «Может, и она воровала?!» – но кто-то вступился: «Они все уже опухли от голода, значит, не воровали». Так и отпустили». Потом стало уже полегче, голодным стали давать кукурузу, картошку. И вот чистят картошку, она прелая, а маленькая Аня лазит под столом и собирает очистки. Потом их пекли и ели. Собирала она в подол и рассыпавшуюся по дороге кукурузу. Так и выжили потихоньку, с Божьей помощью.