Календарь

П В С Ч П С В
 
 
 
 
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31
 
 
 
 
 
 
Яндекс.Метрика

Некрасовские казаки на побережье Эгейского моря и в азиатской Турции

Переселение некрасовцев на побережье Эгейского моря и в Малую Азию стало еще одной важной вехой в их истории, кардинальным образом отразившись на дальнейшей судьбе  казаков . Причины данного явления следует видеть в резком ухудшении положения некрасовцев в Подунавье (конец XVIII – начало XIX в.). В первую очередь речь идет о негативных для  казаков  последствиях их многочисленных сражений с задунайскими запорожцами. Один из некрасовцев рассказывал В.Кельсиеву в 1863 г.: ,,От хохлов окаянных житья нет (на Дунае. – Д.С.). Там у них энто Сечь их была ... народ буйный, злятся бывало на нас ...что хозяйство у нас хорошее, и воюют с нами. Бои такие бывали, что только Господи упаси’’ [101].Учитывая развитую устную традицию у  казаков -некрасовцев (поскольку вряд ли по возрасту рассказчик являлся очевидцем тех событий), мы считаем правдивыми сведения, приводимые этим  казаком . Вторая немаловажная причина крылась в органическом неприятии некрасовцами усиления российского присутствия в регионе (связанного с событиями русско-турецкой войны 1806–1812 гг.), что, кстати, также зафиксировано в письменных источниках [102].  

Правда, Ф.В.Тумилевич связывал очередное переселение  казаков  с 1780 гг., ,,когда русские завоевали Крым, Измаил и подошли к Дунаю, где обосновались некрасовцы’’ [103]. Данная точка зрения частью исследователей разделяется [104], хотя нам их доводы представляются необоснованными. Другие ученые, с которыми солидарен автор, отстаивают тезис о выселении  казаков  из Подунавья в 1810-е гг. [105]. Правомочность такого вывода основана, в частности, на исследовании Ф.К.Вовка о Задунайской Сечи, базировавшемся на воспоминаниях местных старожилов. И если весной 1813 г. запорожцы, как свидетельствовал старик Коломиец, прибыли из Исакчи в Катирлез, то уже через некоторое время (быть может, даже в начале 1814 г.) они взяли штурмом главный некрасовский городок – Дунавец, что и послужило причиной ухода последних в другой регион [106]. Важную информацию содержит следующая фраза из рассказа майносского некрасовца (1863 г.): ,,Сидели мы наперво, годов пятьдесят тому, на Дунавце’’ [107]. Обращение к другим первоисточникам (правда, в них говорится и о других, нежели 1813–1814 гг., датах XIX в.) [108] показывает, что применительно к основанию некрасовцами своих поселений на Эгейском море и в Малой Азии не приходится говорить о последних десятилетиях XVIII в. В том же ключе следует рассматривать слова видного военного историка Н.А.Лукьяновича (1844 г.): ,,В войну 1806–1812 гг. часть некрасовцев удалилась из жилищ своих к Ахиолу и Мраморному морю по причине междоусобий с запорожцами ... и по случаю вступления в пределы поселения их русских войск’’ [109]. Анализируя интересующую нас ситуацию в 1770–1780-х гг., можно отметить, что в то время у запорожцев имелось гораздо меньше оснований для вытеснения некрасовцев из дельты Дуная, чем это наблюдалось в начале XIX в., когда Катирлезский Кош был ближе к некрасовцам, чем местопребывание запорожцев в Сейменах (между Силистрией и Гирсовой), когда запорожцы находились несколько лет в австрийском Банате (1780-е гг.), т.е. отсутствовали в Подунавье, когда в течение нескольких лет богатые рыбные места по всей дунайской Дельте позволяли избегать враждующим сторонам серьезных столкновений [110].  

На основании изложенного мы пришли к выводу о том, что миграция некрасовских  казаков  на побережье Эгейского моря и в Малую Азию произошла в начале 1810-х гг. Впрочем, заслуживает определенного доверия та точка зрения (отраженная в источниках и историографии), согласно которой данное переселение происходило (быть может, тогда это были лишь первые группы) уже в ходе русско-турецкой войны 1806–1812 гг.  

Еще один вопрос, однозначного ответа на который в науке нет, заключается в определении ,,очередности’’ возникновения некрасовских поселений в Малой Азии и на побережье Эгейского моря. Одни исследователи считали, что переселение происходило по схеме: ,,Подунавье – залив Энос (Энез) – оз.Майнос (Маньяс)’’. Другие говорили о том, что ушедшие из Подунавья  казаки  двигались в двух направлениях: к Эносскому заливу и на Майнос. Обращение к соответствующим первоисточникам позволило нам сделать вывод о том, что эносская колония некрасовцев первична по своему возникновению, а майносская – вторична. В частности, упоминавшийся некрасовец Кузьма Авдеевич сообщал в 1863 г., что разрешение на переселение было даровано  казакам  великим визирем (,,садразамом’’), после чего жители Дунавца и Сары-кей отправились ,,на Енос и большое село там поставили и хорошо стали жить, и как завелся Енос, так что на Кара-бурну (мысов с таким названием, на что обратил внимание автора кандидат исторических наук А.М.Авраменко, существует два – на юго-западном берегу Черного моря и на юго-западном берегу Мраморного моря.. – Д.С. ) сидели и что у Самсуна (портовый город на южном берегу Черного моря. – Д.С.) сидели, все поразошлися, кто в Сарыкей, кто в Енос’’ [111]. Впоследствии, однако, среди жителей колонии начались трения (со слов того же  казака  – по религиозным мотивам), и снова нашлись охотники на переселение. Очевидно, прошение некрасовцев о выселении на Майнос было удовлетворено и, если следовать данным информанта В.Иванова-Желудкова [Кельсиева], то обе колонии одно время сосуществовали [112], а затем на Майносе вспыхнула эпидемия чумы. Возможно, описываемые события совпали с присутствием в регионе российских войск во время очередной русско-турецкой войны 1828–1829 гг.  

Когда основная масса некрасовских  казаков  сражалась в составе турецких войск под Шумлой (1828 г.), полковник российской армии Муханов, посланный генералом Роттом с полком улан и несколькими орудиями к Дарданеллам, взял Эносскую крепость. Посещение полковником казачьих селений, располагавшихся близ озер ,,Сырджа-Юмурджина’’, напоминало встречу освобожденных с освободителями:  казаки  приветствовали военных хлебом-солью, звонили в колокола [113]. Однако затем войсковые старшины решили, что вновь надо сниматься с насиженных мест.  Казаки  сожгли свои поселения и переправились с семьями в Анатолию, пополнив собой изрядно поредевшую колонию некрасовских  казаков  на Майносе [114]. Отныне с.Бин-Эвле (,,Тысяча домов’’), лежавшее неподалеку от Майносского озера, стало главным (метропольным) некрасовским поселением в Анатолии. Вследствие этих событий временно военнообязанные некрасовские  казаки  вернулись в 1829 г. уже не на побережье Эгейского мора, а в Бин-Эвле.  

Следуя своей давней обязанности выставлять в военное время определенное количество всадников (по-видимому, цифра эта фиксированной не была и зависела от общего числа боеспособного мужского населения), некрасовцы в который раз подняли оружие против России, сражаясь в 1828–1829 гг. на европейском театре военных действий. М.Чайковский, к примеру, говорил о 2500 всадниках, находившихся под начальством походного атамана И.Солтана [115]. Более ,,скромен’’ в своих оценках численности некрасовцев участвовавший в той войне И.П.Липранди (правда, упоминавший лишь об одном эпизоде – сражении при Шумле в июле 1828 г.): ,,Некрасовцев было только до 400 человек и все из Анатолии...’’ [116]. Хотя чаще всего  казаки  сражались в составе боевой конницы врагов России, турки нередко использовали их в ином качестве – как ночных пикетчиков, содержащих ночные цепи и охранявших турок вследствие неспособности последних к ,,такого рода службе’’ [117]. Превосходные воинские качества некрасовцев признавали и их противники. Тот же полковник И.П.Липранди резонно замечал, что если ,,цепь не содержится некрасовцами, то очень легко снимать ее и даже заставать спящую. Одни только некрасовцы содержат передовую цепь столь же зорко, как и наши  казаки ’’ [118]. Как очевидец полковник свидетельствовал, что когда ,,из главной квартиры’’ приказывалось доставить ,,языка’’, то в целях исполнения приказа  казаки , состоявшие на службе России, действовали в направлении той части цепи, ,,которая была составлена из других племен, и тогда не было случая, который бы не увенчался полным успехом; против цепи некрасовцев же меры, принимаемые нашими  казаками , по оригинальности своей, не всегда могли бы удаваться’’ [119]. Следует отметить, что в течение XVIII–XIX вв. высокая воинская подготовка являлась неотъемлемой частью жизни некрасовских  казаков  в эмиграции. Значительную роль в этом играла та часть традиции, в которой отводилось место физическому воспитанию подрастающих поколений мужского пола. Вполне закономерным было удивление одного из путешественников (1863 г.) по поводу наезднических и стрелковых качеств майносцев, так и не сумевшего выяснить, каким образом и когда они всему этому обучаются. Не менее естественным оказался ответ: ,,У нас адет (обычай. – Д.С.) такой, мы  казаки , мы энто от настоящего козацкого корени идем’’ [120]. Если до 12 лет каждый казачонок-некрасовец овладевал ,,премудростями’’ чтения, письма и счета, то с данного возраста и до 18 лет он учился военному делу под руководством опытнейших  казаков  [121]. Уместным здесь будет отметить, что даже в начале ХХ в. некрасовцы плохо разбирали ,,гражданское письмо’’, поскольку на протяжении десятилетий их учили читать на церковнославянском языке, а писать – полууставом. Помимо целенаправленных мер воздействия на физическое состояние молодых некрасовцев, взрослые члены общины инициировали порой ,,выход’’ энергии некрасовской молодежи в виде нападений представителей последней на соседние майносскому селению ,,черкесские аулы’’ [122], что также способствовало закреплению и развитию полученных навыков.  

Обращение к источникам и историографии XIX в. [123] показывает, что основные права некрасовских  казаков , которыми они обладали в Подунавье, в Малой Азии в основном сохранялись. Суть прав и привилегий некрасовцев сводилась к следующим характерным обстоятельствам: 1) освобождению от всякого рода податей и пошлин, к примеру, на товары и продукты; 2) предоставлению Майносского озера в бессрочное владение  казакам ; 3) предоставлению права ношения и хранения оружия; 4) праву внутреннего в Бин-Эвле самоуправления, в том числе выборов атамана, сбора казачьих кругов и т.п.; 5) праву свободы вероисповедания; 6) освобождению от несения воинской повинности; 7) праву не допускать на проживание в село иных турецкоподданных (ненекрасовцев). Убийства некрасовскими  казаками  турецкоподданных, в том числе турок, заканчивались для них в подавляющем большинстве случаев благоприятно: либо замалчиванием таких дел представителями турецкой администрации, либо крупным штрафом (см. например [124]). Вместе с тем необходимо отметить, что большинство данных характеристик применимо к социально-экономическому и правовому положению  казаков  в Османской империи лишь до середины 1860-х гг., когда в их жизни произошли кардинальные изменения.  

Анализ всех означенных прав приводит нас к выводу, что, во-первых, к пребыванию некрасовцев в Турции как минимум до середины 1860-х гг. неправомочно подходить с позиции характеристики их как ,,угнетаемого христианского населения’’ и, во-вторых, что  казаки -христиане находились зачастую в более привилегированном положении, нежели, скажем, турецкоподданные-мусульмане либо другие христиане Анатолии. Объяснение этого крайне примечательного явления мы видим прежде всего в поведении и заслугах некрасовских  казаков , истоки которых усматриваются еще в XVIII в. – на территории европейской Турции. За верность и храбрость получали они немалое жалование, султанские фирманы, существование которых подтвердил при посещении с.Бин-Эвле в 1841 г. М.Чайковский, определивший тогда их количество в 98 штук [125]. Исторически верными были также слова отставных так называемых садыковских  казаков , убеждавших В.И.Кельсиева в том, что «валяйся у некрасовцев мешки червонцев под ногами, он даже одного не возьмет на том основании, что ,,у своего царя, на своей земле брать не следует...’’» [126]. Поэтому-то, справедливо заключал В.И.Кельсиев, в военное время турки доверяли некрасовским  казакам  стеречь ,,казну’’, гаремы, обозы, военную добычу и т.п. К тому же честность некрасовских  казаков  стала у турок ,,притчей во языцах’’. Во время так называемого Наджибского сражения (1839 г.), в ходе которого турецкие войска сражались с конницей мятежного правителя Египта Моххамеда-Али, некрасовцы сумели остановить арабскую конницу, спася тем самым турок от сокрушительного поражения [127]. У некрасовцев не было принято, как, к примеру, у черноморских и уральских  казаков , выставлять вместо себя в походы заместителей (наемников): воевать были обязаны все, без различия в имущественном состоянии (впрочем, до определенного возраста).  

Помимо личных заслуг и морально-физических качеств некрасовцев, необходимо отметить еще одно обстоятельство. Едва ли не главную (формально) роль в закреплении за  казаками  их особого статуса – со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями – играло отношение к ним турецких султанов из правящего дома Османов. Примечательно, на протяжении второй половины XVIII – начала ХХ в. некрасовские  казаки  ни при одном из верховных правителей Османской империи не подвергались сколь-либо серьезным притеснениям и тем более – репрессиям. А ведь на турецком престоле порой находились крайне жестокие по отношению к христианам империи султаны (например Махмуд II и Абдул-Хамид II), зверства которых достаточно хорошо известны в истории. Некрасовцам же не просто везло – в силу сложившейся традиции многие из султанов превосходно знали о том, что в Турции живет такая удивительная группа ,,ин’ад- казаков ’’ и что ранее к этим ,,неверным’’ милостиво относились другие султаны [128]. 

Налицо, таким образом, органическое единство субъективных и объективных факторов (с преобладанием вторых), определивших важнейшие характеристики некрасовских  казаков  как полноправных турецкоподданных, не считавших долгое время турецкую землю ,,проклятой’’ для себя и опасной для своей жизни.  

Вместе с тем некрасовцы не забывали, что когда-то их родиной была Россия. В 1827 г. министр иностранных дел граф Нессельроде обратился к императору Николаю I с всеподданнейшим доношением, суть которого сводилась к следующему. В руки графа попало письмо некоего генуэзского купца Лагорио, в котором сообщалось ,,о находящейся в Анатолии русской колонии, именуемой некрасовскою, желающей возвратиться в Россию...’’ [129]. Подчеркивая ,,скорбь’’  казаков  ,,об отечестве’’, министр испрашивал соизволения на то, чтобы ,,отнестись к посланнику нашему в Константинополе, дабы осторожными средствами известить тех некрасовцев, что Ваше Величество всемилостивейше соизволяет на прощение вины предков их и позволяет им возвращаться в Россию, где будут им отведены земли’’ [130]. На доношении мы видим помету: ,,Высочайше утверждено 1-го октября 1827 года. Санкт-Петербург’’. Логично предположить, что Российское посольство в Стамбуле оказалось посвящено впоследствии в суть вопроса, хотя дальнейшее развитие событий остается пока неизвестным. И хотя в документе содержатся такие сведения, как наличие у просителей земледелия и причисление их к запорожцам, мы не можем однозначно исключить возможность того, что речь на самом деле шла о некрасовских  казаках . Более того, мы располагаем такими источниками XIX в. [131], в которых говорится о проживании части  казаков  неподалеку от г. Самсуна. Некоторые исследователи данную версию поддерживают, и, как нам видится, не без основания. Вместе с тем оговоримся, что самсунская колония некрасовских  казаков , возникшая в конце XVIII в. (см. об этом § 1 настоящей главы), просуществовала всего несколько десятилетий, со временем сойдя с исторической сцены. Что касается еще двух якобы некрасовских колоний в XIX в. – близ Синопа и в устье р.Кызыл-Ирмак [132], – то их бытование редставляется нам весьма сомнительным. Если говорить о первой, то ее существование, увы, не подкреплено ни одним из имеющихся в распоряжении исследователей историческим источником. Подобным образом обстоит дело с проживанием некрасовцев на побережье р.Кызыл-Ирмак. Хотя в 1840-х гг. некоторые путешественники и отмечали в том районе географические названия явно славянского происхождения – Загора (Загорье) и Конопля [133], это, на наш взгляд, является неубедительным доказательством существования там еще одной некрасовской колонии. Другое дело, что, скажем, Н.Г.Волковой и Л.Б.Заседателевой осталась, по-видимому, неизвестной публикация С.Астафьева ,,Русские колонисты в Турции’’, помещенная в журнале ,,Природа и люди’’ за 1898 г. Фактология путевых записок С.Астафьева [134] заслуживает самого пристального внимания. Их анализ наводит на мысль о том, что казачье селение, расположенное на правобережье р.Кызыл-Ирмак (которое и посетил С.Астафьев), принадлежало на деле запорожским  казакам , или, по крайней мере, не некрасовцам (поскольку жители села, называвшие себя  казаками , являлись мусульманами, многоженцами и т.п.). К тому же еще в 1840 г. известный российский исследователь Малой Азии (а фактически – разведчик) М.В.Врончеко прямо указывал на то, что запорожцы ,,в числе нескольких десятков семейств’’ проживали ,,около озер при устье Кызыл-Ирмака’’, занимаясь рыбной ловлей [135]. В другом месте автор указал более точную численность турецких запорожцев – 500 человек, причем количество анатолийских некрасовцев, по его сведениям, примерно в два раза превышало цифру их давних недругов [136]. Интересные сведения, подтверждающие присутствие казачьего населения, например, в Северной Анатолии (куда, в частности, входят дельты р.Кызыл-Ирмак и Ешиль-Ирмака), приводит в своих путевых записках лорд В.Гамильтон (1842), называвший его представителей ,,потомками русских’’ или ,, казаками -поселенцами’’ [137]. Признавая реальность так называемых выселков из некрасовского Бин-Эвле (на о.Мада, еще, быть может, на среднем течении Евфрата), мы констатируем: убедительных исторических оснований для причисления Северной Анатолии к регионам постоянного местопребывания некрасовских  казаков  не имеется. В свете изложенного автор склонен доверять мнению А.В.Елисеева (1889 г.) о том, что по течению рек Кызыл-Ирмак и Ешиль-Ирмак находились скорее временные, нежели постоянные ,,становища’’ некрасовцев [138] (что, кстати, следует связывать с их многомесячным занятием рыбной ловлей).  

Возвращаясь к связям некрасовских  казаков  с Россией, необходимо отметить, что по сложившейся традиции касавшиеся взаимоотношений сторон проблемы, рассматривались в России часто на самом высоком официальном уровне. К примеру, в 1835 г. в ряде российских ведомств серьезно изучался вопрос о  казаке  Гребенского полка Ефимове, пойманном черкесами на Кавказской линии и переправленном затем в Анатолию.  Казаку -старообрядцу повезло: на Стамбульском невольничьем рынке ему встретились 3 человека, говоривших по-русски и оказавшихся некрасовцами. Черкесы, однако, не желали продать им пленного, запросив громадную сумму – 5000 левов. Разгоревшийся спор вскоре был решен местным ,,пашой-султаном’’, приказавшим горцам взять у  казаков  первоначально запрашиваемую сумму – 1000 левов [139]. Принятый некрасовцами в свою среду  казак  Ефимов написал 20 декабря 1834 г. письмо своему приятелю – Н.А.Иничкину и сумел отправить послание в Россию. Содержание документа, попавшего в руки российских властей, не на шутку их встревожило:  казак , описывая весьма благоприятные условия жизни у некрасовцев, указывал на возможный путь бегства из России в Турцию. Убедительна характеристика, данная Ефимовым положению некрасовских  казаков : ,,И Салтан Турецкой такую дал волю некрасовцам по всей туретчине: кому только угодно и кто чем может и тем и занимается. А служба им бывает тогда только, когда бывает канпания войны: и сорок левов каждому  казаку  на сутки, всякая порция, и вся капировка (экипировка. – Д.С.) на царском щету. А священников достают от России’’ [140]. В письме военного министра А.И.Чернышева от 20 августа 1835 г., адресованном К.К.Родофиникину, прямо указывалось на опасность ефимовского послания, поскольку русские ,,суеверные старообрядцы’’ могли соблазниться возможностями беспрепятственного исполнения обрядов ,,старого верования в Турецких владениях’’ [141]. Удивительно, но военный министр предлагал К.К.Родофиникину ,,востребовать’’ Ефимова от турецкого правительства, ,,если только найдутся для сего какие-либо способы’’. И хотя в курс дела оказался впоследствии посвящен российский посланник в Стамбуле Бутенев, которому поручалось изучить возможные последствия означенного запроса, в итоге было решено отказаться от попытки добиться выдачи беглого  казака  Ефимова. Ввиду исключительности описанной исторической ситуации приведем отрывок из письма К.К.Родофиникина графу А.И.Чернышеву, датированного 31 августа 1835 г. Признавая отсутствие возможностей для успеха в этом деле, К.К.Родофиникин резонно замечал: ,,Турки не только покровительствуют некрасовцам, но, так сказать, балуют их, снисходя даже иногда и к буйным их поступкам. По официальному требованию не выдадут ( казака  Ефимова. – Д.С.), скроют и будут отвечать, что не знают, где находится’’ [142]. Вместе с тем был предпринят ряд мер по предотвращению дальнейших письменных сношений некрасовских  казаков  со своими российскими единоверцами, в частности, через Бессарабскую область. Как видим, и в XIX в.  казаки -некрасовцы создавали для России проблемные ситуации, разрешение которых требовало определенных затрат и усилий.  

Поэтому неслучайно в процессе обсуждения в начале 1830-х гг. в Комитете министров положения о возвращении в Российскую Империю людей ,,разного звания’’, в том числе бывших российскоподданных, особое место отводилось реэмиграции именно некрасовских  казаков . Наконец, в мае 1834 г. император Николай I утвердил разработанное в Комитете министров Положение ,,О дозволении некрасовцам и другим российским подданным возвращаться из Турецких владений’’. Заметим, что в силу весьма своеобразной тогда трактовки понятия ,,некрасовцы’’ действие положения распространялось на ,,некрасовцев и другого звания людей, находящихся на островах реки Дуная (т.е. липован. – Д.С.) и пребывающих в Турции’’ [143].  

Всем беглецам обещалось прощение вин и всевозможное содействие при переходе границы, в том числе определенное денежное довольствие. После пребывания ,,новых выходцев’’ в карантине их предполагалось ,,обращать’’ либо на прежнее местожительство, либо присоединять ,,к тем сословиям, которые пожелают их принять’’ [144]. В основе принятия документа лежали отнюдь не забота царской России о своих ,,блудных сыновьях’’, а вполне определенные принципы ,,real politik’’: 1) надежда властей на то, что ,,с выходом оттуда прежних беглецов прекратятся приглашения и вызовы новых бродяг’’; 2) упование на назидательность ожидавшихся событий, поскольку ,,возвратившиеся сами собой покажут невыгоды пребывания в том пункте’’.  

Насколько известно, майносские некрасовцы не воспользовались столь лестным и многообещающим предложением вернуться в Россию. В отличие от них, русские-липоване, в который раз выступив под именем некрасовцев, согласились сменить подданство. В частности, речь идет о прошении жителей ,,округи г.Мачина’’ (в количестве 1459 человек), последовавшем в январе 1837 г., в котором старообрядцы изъявляли желание перейти под ,,скипетр Его Императорского Величества’’, т.е. Николая I [145]. Переговоры закончились для них весьма благоприятно, и уже в 1838 г. часть просителей переселилась в Россию из европейской Турции. Из отношения Департамента военных поселений МВД вице-канцлеру Российской Империи (от 21 марта 1841 г. за №776) следует, что таковых ,,некрасовцев – турецких подданных’’ насчитывалось тогда 217 человек, в том числе и иеромонах Исайя Иаповский. Как следует из отношения, все переселенцы были зачислены с согласия императора Николая I в состав Азовского казачьего войска [146]. После находки этих документов в Архиве внешней политики Российской Империи нам стало ясно, что именно о липованах шла речь, когда в переписке российских военных (1860-е гг.) говорилось о переселении на восточное побережье Черного моря некрасовцев и азовских  казаков  [147]. Вместе с тем ее анализ показывает, что в описываемое время означенные ,,некрасовцы’’ находились еще в Турции (очевидно, европейской) и что к январю 1862 г. ,,переговоры с ними относительно условий...водворения в России’’ не были ,,приведены к окончанию’’ [148]. Подчеркнем, что частое обращение в работе к прошлому русских-липован (выраженное, впрочем, в сжатой форме) исторически закономерно и оправдано. Во-первых, это позволяет устранить имеющиеся в отечественной науке некоторые существенные ошибки, выражающиеся в отнесении к некрасовской истории чуждых ей явлений. Во-вторых, данное обстоятельство позволяет более полно понять самобытность и уникальность этнокультурного развития собственно некрасовских  казаков . Поэтому-то, несмотря на кажущееся противоречие, все ,,липованские сюжеты’’, приводимые в работе, имеют непосредственное отношение к изучаемой теме.  

Отдавая при описании и анализе событий некрасовской истории приоритет проблемному принципу, отстранимся временно от военно-политических и социально-экономических аспектов, перейдя к рассмотрению религиозных воззрений  казаков , изменению их церковной организации. Как старообрядцы-поповцы некрасовцы еще в XVIII в. столкнулись с проблемой поисков для отправления церковных служб священников ,,древлего благочестия’’, не принявших ни одного положения так называемой никоновской церковной реформы. Страдая, безусловно, от отсутствия старообрядческой церковной иерархии, некрасовцы на протяжении десятилетий были вынуждены  искать  священников, принимая к служению в своих в церквах людей даже из состава Русской Православной Церкви. Еще в 1807 г.  казаки -некрасовцы, жившие тогда в Подунавье, обратились через местного митрополита Кирилла в Синод Константинопольской Патриархии с прошением о даровании митрополиту разрешения для ,,рукоположения’’ им одного диакона и одного священника из числа кандидатов, выбранных из казачьей же среды. За это старообрядцы обещали свое ,,раскаяние’’, ,,отвержение своих злых обычаев и других суеверий и предрассудков’’ [149]. После всестороннего рассмотрения вопроса Вселенский Патриарх Григорий V ответил ходатаям, что просьба их только тогда может быть удовлетворена, когда  казаки  отправят в Стамбул своих кандидатов для предварительного испытания тех ,,в отношении правоверия, нравственности, образования...’’ [150]. К сожалению, нам неизвестно, чем закончились переговоры, так как Н.Ю.Селищев, на книгу которого мы ссылаемся, не пишет далее, удалось ли тогда некрасовцам обрести столь желанных церковнослужителей. В азиатской Турции сохранялась та же проблема, хотя время от времени ее остроту некрасовцам удавалось снимать (см. выше о содержании письма  казака  Ефимова, а также [152]).  

Весьма важные события, отразившиеся на жизни многих старообрядцев, произошли в середине 1840-х гг., когда в 1846 г. в Белой Кринице (Австрия) была создана так называемая Белокриницкая старообрядческая церковная иерархия [152].

Возглавил ее бывший босносараевский митрополит Амвросий, отозванный с кафедры в Стамбул (Константинополь) в 1840 г. Представители задунайских старообрядцев-поповцев – Павел и Алимпий – остановили свой выбор именно на Амвросии, приложив немало усилий к склонению митрополита к мысли согласиться возглавить новую иерархию. Определенное участие в этом приняли и майносские некрасовцы, некоторые из которых были живы еще в начале 1880-х гг. Как рассказывали в 1881 г. архимандриту Павлу очевидцы событий – Н.Г.Пушечкин и С.Г.Ястребов – Алимпиий и Павел вступили с некрасовцами в контакт по своей инициативе. Во-первых, липованам в целях ,,идеологической обработки’’ Амвросия были необходимы богослужебные книги, обилием которых славилось с.Бин-Эвле. Во-вторых, что более существенно, Амвросию недоставало паспорта для проезда и пересечения границы [153]. Естественно, был свой резон и у  казаков , оказавших в итоге помощь своим новым знакомым, поскольку вековые чаяния некрасовцев – обрести постоянный источник получения законных священников – вполне могли осуществиться в результате удачного исхода миссии Павла и Алимпия. Амвросий оказался-таки обладателем паспорта на имя некрасовца Карпа Карпова, причем майносцы сначала сопровождали его по дороге на пароход, а затем наняли лодку для переправы на него [154]. Затем, когда Амвросий был обращен в православие и посвящен в архиерейский сан, он посвятил в епископский сан нескольких человек, в том числе Кирилла (в миру – Киприана Тимофеева), который стал ,,епископом Майносским’’ [155]. Майносцы, однако, категорически отказались признать новое священство, мотивируя свой отказ тем, что им навязывают ,,греческую веру’’. Архиепископ Амросий приобрел вскоре в казачьей среде наименование ,,запрещенного’’ и ,,обливанца’’. Дело в том, что одной из отличительных черт новой старообрядческой иерархии было обливание младенца водой во время обряда крещения, а не погружение его в купель, как это было принято у православных. Правомочность (законность) Белокриницкой иерархии отказались признать, кстати, не только некрасовцы, но и значительное число дунайских старообрядцев (в том числе липоване) [156]. В истории они получили название ,,раздорников’’, а сам термин был обязан своим возникновением скорее всего апологетам Белокриницкой иерархии.  

Между тем некрасовские  казаки  по-прежнему оставались в поле зрения белокриницких иерархов. Так, епископ Аркадий (,,экзарх Некрасовский’') намеревался в середине 1850-х гг. отправиться на Майнос с ,,просветительскими’’ целями [157], прибегнув к помощи М.С.Чайковского и О.С.Гончарова. Последний, зная, кстати, об ,,убийственном нраве’’ майносцев, всячески отговаривал епископа от предстоящей поездки, резонно предполагая ее бесполезность. Возможно, О.С.Гончаров неоднократно ездил в с.Бин-Эвле, поскольку у некрасовцев память об этом человеке сохранялось весьма долго. Один из  казаков  рассказывал В.И.Кельсиеву в 1863 г.: ,,Гончаров от Гречина веру взял, греческого митрополита (т.е. Амвросия. – Д.С.) в христианство привел и новую веру завел. А мы ее не держим, потому что нам не показано от гречина веру брать... Гончаров и к нам прибегал, и владыку своего привозил (возможно, того же Аркадия – Д.С.), и собор делали мы, да не приходится, не выходит по писанию. Так Круг приговорил: кто в Гончарову веру пойдет, тому сто плетей! А то бы вражий Гончар много  казаков  смутил’’ [158]. Таким образом, несмотря на благоприятные первоначально ,,увещевания’’  казаков  [159], все попытки епископа Аркадия склонить их к принятию нового священства закончились ничем. Крайне меткое по этому поводу высказывание принадлежит самому епископу. В своем письме, адресованном Белокриницким властям (от 26 января 1856 г.), он, в частности, отмечал: ,,Жестокость их (майносцев. – Д.С.) нет возможности подклонить изложению патриарха Филарета, ибо они считают себя первейшими христианами, неимущими порока <...> Только объяви, что перекрещивать от обливанца, то и готовься к последнему концу. Но сей подвиг еще не приспе’’ [160].  

В конце 1870-х гг. часть жителей некрасовского селения все-таки признала Белокриницкую иерархию, вслед за чем остальные некрасовцы из с.Эски-Казаклар (бывшее Бин-Эвле) стали единоверцами. В ,,Церковном  вестнике ’’ (от 23 июня 1879 г.), изданном при Санкт-Петербургской семинарии, со ссылкой на ,,Новое время’’ сообщалось, что к тому времени уже ,,40 номеров’’ (очевидно, семей или домохозяйств) присоединились к Белокриницкой иерархии [161]. В том же году эти некрасовцы отправили в Москву к старообрядческому архиерею Антонию своих уполномоченных – за советами и сбором пожертвований. Таким образом, уже в последней четверти XIX в. некрасовская община хотя бы в религиозном отношении, но не представляла собой единого целого. И хотя мы располагаем свидетельством В.Ф.Минорского (1902 г.) о том, что ,,розни&#32800;религиозной между населением (с.Эски-Казаклар. – Д.С.) не наблюдается’’ и что некрасовцы (,,австрийцы’’ и единоверцы), обзывая турок и липован-дунаков самыми ,,крепкими русскими словечками’’, не произносили ничего подобного по отношению друг к другу [162], вопросы, тем не менее остаются. Неясно, в частности, в силу каких причин некрасовские  казаки  пошли на столь тесные контакты с Белокриницкой иерархией. Почему согласие на это выразили не все жители майносского селения, а лишь часть? Уместно здесь будет вспомнить о ,,вражине Гончаре’’ (О.С.Гончарове), с которым у  казаков  ассоциировалась ,,австрийская вера’’. Неприязнь к нему отразилась и в таком интересном жанре некрасовского фольклора, как исторические предания: ,,В Белой Кринице австрийскую епархию открыл, у турка откупил митрополита Амвросия – грека-обливанца. Он в Белой Кринице липованам епископа рукоположил. Начал своих австрийских попох вражий Гончар ставить на весь Дунай и Россию. <...>. Как вражий Гончар не мудрил, а головы лишился. Дочь отсекла ему голову’’ [163]. Таким образом логично предположить, что какие-то серьезные события произошли внутри самой некрасовской общины, позволив нарушить запрет, наложенный решениями казачьих Кругов на связи с Белой Криницей. Частично нашу догадку подтверждают слова некрасовца И.К.Долгова, сказанные им ученому-фольклористу Ф.В.Тумилевичу: ,,Только мы, некрасовцы-рыбаки, не принимали его (т.е. О.С.Гончарова. – Д.С.) попох, а кто из наших землю имел, так они потом перешли в Гончарову веру (выделено нами. – Д.С.). Они тоже изменщики делу Игната...’’ [164]. И действительно, источники второй половины XIX – начала XX в. свидетельствуют об имущественном расслоении среди майносских некрасовцев (см. об этом далее) и нарушении ряда соответствующих ,,Заветов Игната’’. Обращает на себя внимание и тот факт, что ,,австрийцы’’ проживали в одном конце селения, а единоверцы – в другом [165]. И, конечно же, у тех и других была собственная церковь, соответственно – Св. Живоначальной Троицы и Успения Пресвятой Богородицы. Кстати, по поводу времени постройки (освящения) первого из храмов в нашем распоряжении имеются источники, содержащие несколько противоречивые сведения. В.Щепотьев, побывавший на Майносе в 1891 г., указывал на существование церкви ,,старообрядцев австрийского толка. Она немного поновее (чем единоверческий храм. – Д.С.) и напоминает более наши сельские церкви, но обстановка такая же бедная, как и в единоверческой. <...>. Майносцы австрийского толка остаются без попа. Богослужение совершает дьячок, пьяненький мужичишка...’’ [166]. А между тем на оттиске печати этой церкви – Троицкой, – обнаруженной нами в Архиве внешней политики Российской Империи (г.Москва), стоит дата – 1894 г. [167]. Выскажем следующее мнение: до 1894 г. культ у некрасовцев, приемлющих ,,австрийское священство’’, мог совершаться в одной из старых старообрядческих молелен, которых в казачьем с.Бин-Эвле в XIX в. насчитывалось в разное время от 4 до 5. А в 1894 г., возможно, было построено здание собственно Троицкой церкви. Не менее важное новшество в религиозной жизни некрасовцев произошло в начале 1880-х гг., когда часть  казаков  признала так называемое единоверие, в том числе духовную над собой власть Русской Православной Церкви. Определенные условия для признания майносскими  казаками  единоверия возникли еще в начале 1870-х гг. [168] и заключались в том, что  казаки , неустанно  искавшие  для своих храмов священников, обратили внимание на Новоафонский Пантелеимонов монастырь. Продавая там продукты рыбного лова (с начала 1860-х гг.), некрасовцы при этом загадывали: ,,не удастся ли им на Афоне сманить к себе какого-нибудь попа. Во время каждого приезда на Афон, они более находились в обществе русских, стараясь разузнать, не пойдет ли кто-нибудь к ним из русских иеромонахов’’ [169]. Как оказалось впоследствии, в течение 1869–1872 гг. священников в селении не было вообще. Сокрушаясь по этому поводу,  казаки  в 1872 г. выражали свою обеспокоенность сложившейся ситуацией:,,Теперь накопилось у нас младенцев до ста без крещения, да несколько десятков помолвленных невест и женихов, которые часто ропщут: коли не найдете попа, то мы венчаться пойдем к австрийским попам. А австрийских попов нам принимать не хочется, мы признаем их за еретиков: ведь они приняли священство от запрещенного митрополита Амвросия, грека, который притом был и обливанец (выделено нами. – Д.С.)’’ [170]. Как видим, два важнейших обстоятельства толкали некрасовцев к установлению более тесных контактов с Русской Православной Церковой: вероятность обращения казачьей молодежи (и, возможно, части взрослого населения) в запрещенную традицией ,,австрийскую’’ или ,,Гончарову’’ веру; участившиеся случаи неудачного ,,сманивания’’ священников в с.Бин-Эвле c последующим их оттуда бегством [171]. Тонко почувствовав проблемы некрасовцев, монастырская братия прибегла к своеобразной ,,идеологической обработке’’, доказывая несущественность различий старообрядческих и ,,истинно’’ православных обрядов. В итоге была достигнута следующая договоренность: двое из числа некрасовцев, бывших тогда на Афоне, отправлялись на Майнос ,,для совещания с обществом насчет принятия к себе священника по благословению патриарха (Вселенского. – Д.С.), на правах единоверия’’; некрасовский же уставщик И.Ващихин остался в монастыре, прожив в нем целый месяц [172]. В итоге некрасовцы согласились на предложение ,,принять’’ к себе священника, но с условием, чтобы тот совершал у них богослужение по старым книгам и обрядам. Разрешение проблемы зависело тогда во многом от Константинопольского Патриарха Анфима и Св.Синода, однако именно с их стороны возникли серьезные тому препятствия. Патриарх занял довольно жесткую позицию в отношении предполагаемого сохранения некрасовцами традиционных обрядов. Обращаясь к иноку Михаилу (одному из активнейших участников переговорного процесса), Патриарх Анфим 16 июля 1872 г. заявил: ,,Допустить... эти обряды при богослужении, о которых ты объяснил нам, мы не можем <...> Ты не оставляй майносцев без внимания, побеседуй еще с ними, быть может, они и согласятся переменить двуперстное на трехперстное сложение’’ [173]. Узнав о столь неблагоприятном для себя исходе дела,  казаки  (и без того не слишком расположенные к греческой церкви) выразили свое недовольство принятым в Стамбуле решением. Анализируя ситуацию в целом, можно констатировать: несмотря на определенный прагматизм в действиях некрасовцев, они, тем не менее, действовали в границах, обусловленных традиционными религиозными нормами. Факт следования ,,старине’’, вере предков означал не только понимание носителями данной традиции, скажем, духовной преемственности поколений, но также ,,нормальности’’ существующего миропорядка, а изменение норм неизбежно приводило к ,,перевернутости’’ мира, его аномальности. Поэтому слова майносского  казака  И.Ващихина, сказанные им на Афоне весной 1872 г., были вполне искренними: ,,Наше общество ни за что не согласится переменить своих старых книг и обрядов; мы воспитались в этих обрядах, и так привыкли к ним, что лучше согласимся умереть, нежели их оставить’’ [174].

Прожив еще несколько лет беглопоповцами, некрасовцы (возможно, не без содействия Российского императорского посольства в Стамбуле) сумели со временем установить связи с Москвой и в 1879 г. отправили туда своих уполномоченных с целью исходатайствовать у митрополита Макария принятие их в ,,общение с греко-российскою Православною Церковью по правилам единоверия, с подчинением их клира и церкви Московской митрополии и власти Св.Синода’’ [175]. Священный Синод, на рассмотрение которого было вынесено означенное ходатайство, изъявил в итоге свое согласие на присоединение по согласованию, однако, с Константинопольским Патриархом. Первым единоверческим священником стал некрасовский начетчик Иван Ващихин, получивший при посвящении в сан (1880 г.) имя о.Иоанна [176]. Учитывая данные некоторых источников о ,,ветхости’’ единоверческого храма и намерении  казаков  возвести новое каменное его здание лишь в 1901 г., выскажем мнение, что долгое время богослужение происходило в одной из старых некрасовских молелень, что, кстати, не противоречило их религиозным воззрениям. Освящение церкви во имя Успения Богородицы произошло 30 ноября 1881 г., когда на Майнос прибыл архимандрит Павел, настоятель одного из московских единоверческих монастырей [177]. Встречаясь до того в Стамбуле с Константинопольским Патриархом Иоакимом, архимандрит услышал, в частности, пожелание о полезности возможного разговора ,,с отделяющимися (т.е. некрасовцами, приемлющими ,,австрийское священство’’. – Д.С.) о соединении их с Церковью’’ [178]. Однако в книге архимандрита, вышедшей в свет в 1884 г., мы находим упоминание лишь о том, что на очередной встрече с Патриархом Иоакимом, состоявшейся 10 декабря 1881 г., Павел сказал об ,,австрийцах’’ лишь то, что священников им поставляют в Тульче. Хотя и косвенно, данное свидетельство указывает на то, что ,,увещевательного’’ с ними разговора у Павла не состоялось. Существовала, однако, среди анатолийских некрасовцев одна локальная группа, остававшаяся вне какой-либо церковной организации. Речь идет о  казаках , выселившихся с Майноса в середине 1860-х гг. на остров Мада (Конийский вилайет). Страдая, конечно, от отсутствия священнослужителей, мадьевцы, как отмечал Я.И.Смирнов, ,,упорно держатся древнего благочестия, не желая принимать ни австрийских, ни единоверческих священников, хотя отдельные лица склоняются то к тому, то к другому выходу из теперешнего ненормального положения’’ [179]. В исторических преданиях некрасовцев сохранились данные о том, что уход  казаков  из с.Бин-Эвле сопровождался конфликтом с остававшимися там некрасовцами. Быть может, это послужило еще одним (дополнительным) основанием для наложения запрета на признание того или иного священства, которого придерживались майносские некрасовцы.  

Проанализировав важнейшие события в религиозной жизни некрасовских  казаков , мы пришли к следующим выводам: 1) изменение  казаками  своей церковной организации было обусловлено причинами как внутреннего (например частого отсутствия священников), так и внешнего (согласия церкви, принимающей старообрядцев в свое лоно, сохранить их обряды) характера; 2) в описываемое время религиозные воззрения некрасовцев претерпели определенные изменения, несмотря на то, что они остались православными (старообрядцами).  

Конечно же, пребывание некрасовцев в эмиграции отнюдь не исчерпывалось поисками ими царства ,,древлего благочестия’’, религиозными спорами в общине и т.п. Столь же интересна бытовая сторона их жизни в Азиатской Турции. Так, в начале 1850-х гг.  казаки  оказались перед лицом реальной в их понимании угрозы потерять одну из главнейших своих привилегий – пополнять собой ряды турецкой кавалерии лишь в военное время. А начиналось все с распространения в среде европейских эмигрантов, в том числе польского происхождения, идей так называемого казакофильства [180], одним из представителей которого являлся М.Чайковский. Находясь в 1841 г. в Стамбуле, он, наслышанный о воинской славе некрасовских  казаков , не преминул воспользоваться случаем побывать у них на Майносе. Судя по его ,,Запискам’’, в с.Бин-Эвле собрался казачий Круг, на котором первоначально была принята ,,формула приязни и поддержки с поляками Адама Чарторыйского" [181]. Разговаривая с М.С.Чайковским о вероятном сотрудничестве, старый походный атаман некрасовцев Иван Солтан заметил, в частности: ,,Если бы поляки так уважали князя Адама Чарторыйского, как  казаки -некрасовцы уважают Игната Некрасова, то был бы толк. В таком случае и мы, и все  казаки -некрасовцы могли бы, может, столковаться с вами и, если бы мы принялись тащить воз общими силами, пожалуй, мы и дотянули бы его куда следует’’ [182]. Дальнейшие события показали, однако, что некрасовцам пришлось на собственном опыте испытать все последствия оказанного ими польскому авантюристу доверия. К началу Крымской войны М.С.Чайковский, находившийся на турецкой службе и принявший мусульманство, считался ,, Казак -баши’’.  

Формируемые им в начале 1850-х гг. казачьи полки – Кубанский, Украинский, Добруджинский и др. – характеризовались принудительным зачислением людей в их состав [183]. Так поступали и с дунайско-добруджинскими старообрядцами, и с некрасовцами. Командовавшие  казаками  польские офицеры оскорбляли их веру, унижали ,,без всякого уважения к некрасовской традиции, муштровали... по французскому военному регламенту.<...> Турки же, в свою очередь, не обращая внимания на старые фирманы и на права некрасовцев, допекали их бейлыком (повинностью. – Д.С.)’’ [184]. А ведь ,,солдатчина’’, как указывалось ранее, являлась для некрасовцев неприемлемой, чуждой традициям их воинской культуры. Поэтому логично предположить, что некрасовцы могли выказывать своим ,,командирам’’ как формальное неповиновение, так и фактическое сопротивление (хотя историческими тому доказательствами мы, к сожалению, не располагаем). Память же о М.С.Чайковском сохранилась в некрасовском фольклоре, причем некоторые расcказчики исторических преданий (как С.Ф.Шашкин) помнили приезд этого человека на Майнос: ,,Был такой человек в Турции – Садык-паша, я тогда еще бурлаком был, так он принуждал нас, чтобы мы аскерами были. Такое дело нам не пондравилось. Мы  казаки , какие мы аскеры? Круг Войска Кубанского, старики тогда приговорили: ,,Не подписываться в аскеры и на службу до турка не ходить ... ’’[185].  

Пройдет еще несколько лет – и  казаки , лишась основных своих прав и привилегий, будут переведены в 1864 г. в состав ,,райи’’, податного населения Османской империи Однако мы не склонны рассматривать это весьма важное событие в жизни  казаков  как следствие их отказа (по мнению некоторых исследователей) стрелять на войне в русских [186]. В ответ на явно провокационный вопрос В.И.Кельсиева (,,И на русских тоже ходили?’’, заданный в 1863 г.), некрасовский  казак  невозмутимо ответил: ,,У какого царя живем ... тому и служим, верой и правдой казацкой, по чести, без лжи и измены.<...> За то у нас и хферманы (фирманы. – Д.С.) от всех царей и от всех садразамов (великих визирей. – Д.С.) есть, и похвалы от всяких апашей, на весь свет наше войско прославилось’’ [187]. По нашему мнению, причины, приведшие к кардинальному изменению социального статуса некрасовцев в середине 1860-х гг., крылись главным образом в следующих обстоятельствах. С инициативой перевода себя в ,,райю’’ выступили псевдонекрасовцы европейской Турции – русские-липоване. Возможно, они опасались, что их ,,казачье происхождение’’ принесет гораздо большие неприятности (в связи с деятельностью того же М.Чайковского), нежели отказ от фактически чуждого себе наименования. Наконец, 17 октября 1864 г. вследствие прошений, поданных представителями ,, казаков ’’ Тульчинского санджака, последовал султанский фирман об отмене казацкого положения в Добрудже [188]. Липоване европейской Турции навсегда освобождались от казачьей службы и наравне с другими турецкоподданными – райятами – обязаны были вносить в казну особый налог за освобождение от несения воинской (рекрутской) повинности. Кстати, В.И.Кельсиев – агент А.И.Герцена и П.Огарева – писал в своей ,,Исповеди’’ о том, что это он добился у Порты принятия означенного решения, на чем, по его мнению, прекратились вмешательства поляков в жизнь дунайско-добруджинских ,,некрасовцев’’ [189]. Для нас, однако, более важным является то обстоятельство, что вслед за липованами былых казачьих привилегий лишились майносские некрасовцы, что объективно способствовало определенному ухудшению социально-экономических условий проживания их в азиатской Турции. У некрасовцев отобрали многочисленные султанские, в том числе жалованные, фирманы, оружие, пушки [190]. Имевший место уже в начале 1860-х гг. процесс отчуждения у  казаков  некогда принадлежавших им земель приобрел со временем большой размах. Весьма характерными в этом отношении являются следующие слова майносских некрасовцев (1898 г.): ,,Трудно стало жить... Главное дело – не хотят нас турки. А народ – разбойник. Теперь у нас по соседству турки такое урочище отняли! Пашут пять лет, ничего не поделаешь. Сколько лет судимся, а они свое обирают...’’ [191].  

Налоговое же бремя некрасовцев сводилось к уплате следующих налогов: 1) ,,ашара’’ (араб. – ,,десятина’’) или одной восьмой – одной десятой части с собираемого  казаками  зернового хлеба; 2) одной пятой с общего улова рыбы; 3) 2–3 меджидие (что составляло несколько рублей) с каждого лица мужского пола в счет уплаты ,,бедель-и-аскерие’’, т.е. воинского налога [192]. Правда, в газете ,,Кубанские областные ведомости’’ (1897. № 177) сообщалось о том, что в 1878 г. сумма налога была увеличена до 10 меджидие в год после отказа некрасовцев выставить своих солдат в ряды турецкой армии. Вожин, побывавший у  казаков  в 1898 г., привел в своей статье цифру, близкую к упомянутой – 9 меджидие, хотя система налогообложения предусматривала, по его словам, начисление ,,беделя’’ на 1 домохозяйство. Так или иначе, но некрасовские  казаки  с его выплатой справлялись, зарабатывая достаточное количество денег на продаже рыбы [193]. Уместным будет заметить, что если бы мусульманин решил отказаться от несения воинской повинности, то он оказался бы в более невыгодном положении, чем, скажем, те же некрасовцы. Сумма ,,отступного’’ составила бы в таком случае 50 турецких лир или 420 р. ,,кредитными билетами’’. При этом откупившийся ,,должен прослужить 5 месяцев в ближайшей части войск, а в военное время служит в резерве или территориальной армии на общих основаниях, пользуясь, таким образом, лишь временной условной льготой’’ [194].  

Помимо майносских некрасовцев, все описанное имеет прямое отношение к самому крупному казачьему выселку из с.Бин-Эвле – на острове Мада, расположенному на Бейшехирском озере (Конийский вилайет). Так, Я.И.Смирнов, описывая свою поездку к мадьевским  казакам  в ноябре 1895 г., отмечал, что они выплачивают все перечисленные налоги, не испытывая при этом особых ,,утеснений’’ со стороны турок, ,,вероятно, вследствие зажиточности’’. В другом месте путешественник добавляет, что некрасовцам, пашущим землю, ,,хлеба и себе хватает, и десятину отдают казне, и на продажу остается’’ [195]. Вообще, историческая судьба данного поселения оказалась весьма трагичной, а в глазах неекрасовских  казаков  из с.Эски-Казаклар – еще и поучительной. А начиналось все с того, что после Кавказской войны окрестности Майноса активно стали заселяться так называемыми махаджирами, в том числе западными адыгами. В силу особенностей уклада жизни эти переселенцы с Кавказа начали ,,беспокоить’’  казаков  грабежами и разбоями, ,,причем нередко доходило до стычек и наемных убийств’’ [196]. Вот тогда-то часть некрасовцев и решила переселиться в какое-либо место, более безопасное для жизни. Выбору острова Мада в качестве желаемого объекта способствовало то обстоятельство, что некрасовцы долгое время пользовались по султанскому фирману правом свободного лова рыбы на озерах Малой Азии. Следовательно, они располагали существенными возможностями для непосредственного знакомства с различными районами Анатолии. И хотя на острове в 1860-х гг. проживали турки, распахивавшие землю, в итоге было решено переселиться именно на Маду. Подчеркнем, что с самого начала  казаки  предполагали обосноваться там ,,всерьез и надолго’’, поскольку с собой, в частности, они перевозили скот и везли саженцы фруктовых деревьев [197], а общий обоз насчитывал до 257 повозок. Данное событие произошло примерно в середине 1860-х гг., хотя некоторые исследователи (И.В.Смирнов, Ф.В.Тумилевич и др.) более конкретны в своих предположениях, говоря о 1865 г. Между тем их мнение основано всего лишь на том основании, что в статье Я.И.Смирнова говорилось, во-первых, о том, что посещение им о.Мада произошло в 1895 г. и, во-вторых, что выселение некрасовцев с Майноса произошло ,,тридцать лет тому назад, когда во Иконии (г.Конья. – Д.С.) был большой пожар, как определяют они (т.е. некрасовцы. – Д.С.)’’. Возможно, что описываемому явлению предшествовали какие-то события на Майносе, сопровождавшиеся спорами и разногласиями в некрасовской среде. Косвенное тому подтверждение находим в некрасовском фольклоре, а именно – в исторических преданиях. В одном из них говорится: «Попервах жили мы все вместе, а потом отделились три церкви, побегли на Маду.<...> Ушли. Прибегли они на Маду, атамана себе выбрали, есаула. Круг постановил: ,,Кто на Майноз пойдет, того бить за измену Войску. Сам Некраса приказал изменникох убивать’’» [198]. С другой стороны, обращает на себя внимание наличие у мадьевцев некрасовской святыни – ,,насеки’’ И.Некрасова, колоколов и икон, переданных им майносцами, а также тот факт, что через некоторое время 30 казачьих семейств вернулись обратно на Майнос. Таким образом, исследование ситуации показывает, что мы имеем дело с противоречивым процессом изменений внутри некрасовской общины, имевших, что вполне возможно, качественный характер. Вместе с тем нельзя однозначно утверждать, что в с. Бин-Эвле произошел раскол и часть его жителей насильно изгнали из родного поселения.  

Так или иначе, но выселение (в строго формальном смысле) в итоге состоялось. По свидетельству Я.И.Смирнова, в путь отправилось 157 семей, путешествие продолжалось 42 дня. Остров, кстати,  казаки  купили до того за 100 турецких золотых лир, причем первоначальная сумма – 300 лир – была снижена до указанной по воле турецкого султана [199]. Более того, когда турки – старожилы острова – отказались пустить  казаков  на Маду, то проблема была решена при непосредственной помощи конийского вали-паши. Поселенцев, тем не менее, ожидали новые испытания – начавшийся вскоре мор уничтожил население 30 дворов и весь скот. К концу XIX в. казачье население о.Мада сократилось до ,,30 дворов’’ (или 150 человек обоего пола) – Я.И.Смирнову в 1895 г. сразу же бросились в глаза ,,обширные пустыри повыше деревни, где до самых кустов лесной опушки стояли некогда хаты то ушедших обратно в Майноз, то вымерших семейств, невольно напоминая... черкесские поселения в разных местах Малой Азии, где жители также жалуются на климат, и кладбища растут гораздо быстрее аулов’’ [200].  

Климатические особенности острова, способствовавшие развитию болезней, никоим образом не повлияли на решение  казаков  остаться на Маде. События, однако, развивались таким образом, что в худшую сторону изменилась, в частности, психика мадьевских некрасовцев.  Казаки  начали галлюцинировать, ,,у них возникали образы и ощущения – зрительные, слуховые, обонятельные, осязательные. Галлюцинации воспринимались некрасовцами как реальное явление, а все это вместе взятое породило массу различных суеверных рассказов’’ [201]. В части исторических преданий  казаков , относящихся ко времени их пребывания на о.Мада, запечатлены крайне своеобразные образы нечистой силы, формы ее воздействия на психофизическое состояние некрасовцев: холеры в облике женщины (плач которой приводил к массовым смертям); коня, рассыпающегося на ,,горячие головешки’’ (после чего слегли все дети на острове) и т.п. [202]. Д.Л.Фатеева, например, рассказывала Ф.В.Тумилевичу о том, что однажды, увидев во сне беса, она откусила ему палец: ,,Хрустнул он. Проснулась я, запах в роте от чертова пальца тяжелый. Сорок дней этот запах чуяла. Передергивало меня всю от того запаха’’ [203].  

Тот же Ф.В.Тумилевич метко подметил, что ,,некрасовцы Мады, проживающие... в Шевкетили (территория Грузинской Республики. – Д.С.), отличаются замкнутым характером, болезненностью. Лица их (у Фатеевой, Караелова, Царева) лимонного цвета. О своей жизни на острове Бейшеирского озера... говорят неохотно’’ [204]. Когда на о.Мада приехали в 1890 г. врач и представитель Российского Императорского посольства в Стамбуле, то было установлено, что вода в озере заражена, а ,,сильные туманы, оседавшие каждый вечер над озером, способствовали развитию различных заболеваний’’ [205]. Но удивительный факт – некрасовские  казаки  отвергли не только предложение навсегда покинуть остров, но и вариант перенесения своих жилищ на более высокие (и, следовательно, сухие) места – к горам [206]. Убедительного объяснения этому обстоятельству мы не нашли. Предположим, однако, что с течением времени  казаки  свыклись с мыслью о неизбежности самых печальных последствий своего пребывания на Маде. Год за годом мадьевская колония некрасовцев вымирала.

В одном из исторических преданий  казаков  так говорилось о последних годах ее существования: ,,Когда на Маде мало казакох осталось, старики догадались колдунох позвать. Позвали. Пришли, ту женщину-холеру укараулили. Поймали, привязали ей камень на шею, заклятье прочитали да утопили в озере. После того помирать не стали, да только помирать-то некому было, осталось семей двадцать. Надо завет Игната было исполнять, не делиться, не уходить с Майноза, тогда некрасовский корень не погибал бы’’ [207]. Наконец, в начале ХХ в. оставшиеся в живых мадьевские  казаки  покинули-таки ,,подморную землю’’ – часть семей вернулась на Майнос, часть же поселилась в с.Джиджидие (Джидигие) Конийского вилайета, основанном в последней трети XIX в. старообрядцами-дунаками.  

Таким образом, история преподнесла некрасовским  казакам  весьма жестокий по своим последствиям урок нарушения некрасовского завета – ,,чтобы мы не расходились в разные стороны, держались друг дружки’’. Уместным здесь будет также вспомнить о словах А.В.Елисеева в отношении ненайденного им в 1880-х гг. выселка с Майноса, некогда находившегося на среднем течении Евфрата. Впрочем, в другом источнике приводились слова майносских стариков о том, что ,,эта колония выслала поселок на берег Евфрата или Тигра, но в какую именно местность – старожилы указать не могли’’ [208]. Так или иначе, но этих мигрантов, по всей видимости, постигла та же участь, что и умерших мадьевских  казаков . Выразительны в этом отношении слова С.Ф.Шашкина, носящие, безусловно, нравоучительный характер: ,,На Майнозе мы жили по заветам Игната. А кто уходил с Майноза в другие места, они все погибали, потому и нельзя их найти. Игнат гутарил, чтобы мы не расходились в разные стороны, держались друг дружки. А народ наш своевольный, каждый себе инарал, вот и разошлись по разных местах. А кто на Майнозе остался, держался Игнатова слова – все целы. Мы потому сохранили корень Игната, что жили на одном месте, а которые пошли куда, нарушили завет. Они все поумирали’’ [209]. Когда Ф.В.Тумилевич, обративший внимание на отличие психики, физического состояния мадьевцев от остальных некрасовцев, спросил в 1957 г. у казачки Д.Л.Фатеевой: ,,Почему у вас и у мадьевских лимонный цвет лица, а у других некрасовцев нет?’’, та ему ответила: ,,Кабы побыли они на Маде, поглядела б я, какой у них был цвет’’ [210]. И тем удивительнее факт проживания некрасовских  казаков  ,,на подморной земле’’ даже в начале ХХ в., несмотря, как уже отмечалось, на массовое вымирание населения поселка и обратную миграцию части  казаков  в Эски-Казаклар.  

В заключение главы рассмотрим еще один немаловажный вопрос, касающийся внутреннего устройства некрасовских общин, принципов организации общественной и хозяйственной жизни. Так, в 1863 г. В.Иванов-Желудков [Кельсиев] писал буквально следующее: ,,Майнос в полном смысле слова независимая республика, вассальная султану, имеющая свое законодательство, с правом даже смертной казни над своими членами... Майнос – казацкая станица в старинном значении этого слова’’ [211]. И действительно, многочисленные источники XIX – начала ХХ в. подтверждают основные положения приведенной цитаты. Вплоть до середины 1860-х гг. майносские некрасовцы пользовались правом своеобразной ,,экстерриториальности’’ – реальной возможностью не допускать в пределы своего селения чужаков [212]. Исполнительную власть в поселке осуществлял сельский атаман, причем в данном случае мы имеем дело с измененным вариантом института войскового атаманства первого Кубанского казачьего войска в XVIII в. (см. гл. 1, § 2). Выборы осуществлялись путем открытого голосования на казачьем круге, собиравшемся через некоторое время после возвращения некрасовцев ,,с рыбальства’’ ко дню ,,весеннего Георгия’’, т.е. 23 апреля [213]. Правом голоса молодой  казак  обладал, начиная с 18-летнего возраста, а женщины хотя и допускались на круг, но участвовать в принятии решений права не имели. Атаман и есаул избирались, как правило, на год, а их должности являлись оплачиваемыми [214].  Атаманская  должность по наследству не передавалась, хотя один и тот же человек мог занимать ее несколько лет подряд. Например, Я.И.Смирнов, посетивший мадьевских некрасовцев в 1895 г., отмечал, что тамошний атаман избирался уже двадцать лет. Несмотря на широкие административные права атамана (к примеру, он являлся представителем некрасовцев при сношениях с турецкой администрацией; а круг, созванный не атаманом и не есаулом, считался ,,почти бунтовским’’), он мог быть досрочно лишен своей должности. И причины для этого должны были быть весомыми: измена ,,слову Игната’’ либо ,,Великому Кубанскому Войску’’. В таком случае любой  казак  мог собирать круг, причем назывался он ,,Игнатовым Кругом’’ (т.е. кругом высшей справедливости) – ,,на нем учили атамана, а могли и сверзить его’’. В одном из исторических некрасовских преданий говорится о двух таких кругах – 1861 г. и 1871 г., когда атаман И.Куприянов, оскорбивший старика-учителя и не оказавший помощи вдове, был высечен плетьми, а атаман Красников – смещен с должности за агитацию  казаков  по переходу в ,,Гончарову веру’’ [215]. Правда, в некоторых источниках конца XIX в. отмечается определенное усиление войсковой старшины, в том числе атамана, что не в последнюю очередь было связано с ростом имущественной дифференциации майносских  казаков -некрасовцев [216].  

Что касается самой процедуры созыва круга, то заметим следующее: основные ее элементы были вынесены  казаками  еще с кубанской земли (XVIII в.). Примечательно, что практически во всех соответствующих исторических свидетельствах мы находим крайне похожие друг на друга описания созыва и проведения некрасовцами своих кругов [217], что, несомненно, свидетельствует об устойчивости основных характеристик данной части этнокультурной традиции некрасовских  казаков . Несомненный интерес вызывает хотя бы такая ,,формула’’, произносимая есаулом: ,,Атаманы-молодцы, все славное Войско Кубанское! Не расходитесь, не разбегайтесь до свету. А кто куда пойдет, али поедет – войсковой приговор тридцать левов’’ [218]. На Круге рассматривались практически все вопросы хозяйственной, военно-политической, религиозной жизни  казаков -некрасовцев, а также некоторые аспекты семейно-брачных отношений. В исключительных случаях (за убийство, богохульство, измену Войску) обвиняемый приговаривался к смертной казни. С.Ф.Шашкин (1847 г.р.) рассказывал Ф.В.Тумилевичу следующее: ,,А кто украл у кого что, его за такое дело плетьми до смерти бьют. А кто украдет войсковое имущество, виноватого плетьми бьют, а потом на голову котел горячий (т.е. раскаленный. – Д.С.) наденут’’ [219]. В одном из исторических преданий говорится также о том, что круг вправе был дать замужней женщине свободу, если супруг обижал ее, а сама женщина не соглашалась простить мужа [220]. Представляется, однако, что в трактовке данного сюжета не все слова следует понимать буквально. Дело в том, что некрасовцы являлись старообрядцами-поповцами и круг, скорее всего, лишь санкционировал процедуру будущего развода, давая священнику все основания для ее осуществления. Важнейшей особенностью судебной практики  казаков -некрасовцев являлось то обстоятельство, что наказанный за тот или иной проступок, к примеру, плетьми, должен был быть после того еще и прощен кругом. В противном случае человек лишался всех казачьих прав, и его всякий мог убить совершенно безнаказанно [221].  

В целом значение казачьего круга в жизни некрасовцев можно выразить следующими словами одного из  казаков : ,,На Майнозе у нас управление было свое, до турка не обращались, так повелось от Игната (т.е. И.Некрасова. – Д.С.). Всему голова – Круг... Мы сами судили, казнили, миловали, а турку своих не выдавали’’ [222]. Будучи весьма консервативным (иерархичным) по своей сути, Круг исчез со временем из жизни  казаков -некрасовцев, выполняя на протяжении десятилетий одну из главных своих задач – сохранение традиционного миропорядка в некрасовских общинах, их целостность. Эта целостность во многом зависела от состояния семейно-брачных отношений, о чем мы упоминали. Как верно писал И.В.Смирнов, ,,у майносцев (т.е. некрасовцев. – Д.С.) никогда не замечалось общежительной тенденции: ячейкой их общества оставалась патриархальная семья с большим количеством детей, с чрезвычайно почтительным отношением к старшим и регламентированными (прежде всего ,,Заветами Игната’’. – Д.С.) отношениями’’ [223]. Согласно традиции вступление в брак разрешалось по достижении определенного возраста: 18 лет юношами и 16 годами девушками, однако ,,денежные соображения заставляют почти всегда откладывать его (т.е. брак. – Д.С.) до более позднего времени’’ [224]. Поскольку ,,Заветы’’, а также религиозные воззрения некрасовцев запрещали им жениться и выходить замуж за иноверцев, в том числе других христиан – греков, болгар и т.п., невест и женихов выбирали, как правило, из своей среды. В особых же случаях, ,,если кого принимали в некрасовцы, за того казачка могла пойти замуж’’ [225]. Именно о таком факте вступления ,,чужого’’ в казачью среду писал в XIX в. М.Чайковский, упоминая  казака  Прокопа, дезертировавшего ,,из русских уланов’’, перешедшего в старообрядчество и принятого некрасовцами в свою среду [226]. Побывавший в начале ХХ в. на о.Майнос В.Ф.Минорский подметил значительный перевес числа женщин в населении с.Эски-Казаклар, чем, кстати, он объяснял выдачу замуж некрасовцами около 10 своих девушек за соседей-дунаков из с.Ени-Казаклар [227]. Вообще, у некрасовских  казаков  бытовало весьма уважительное отношение к женщинам, что обосновывалось, в частности, обычным правом и ссылками на соответствующие слова И.Некрасова [228]. Удивительный факт: но некрасовская традиция позволяла женщине входить в церковный алтарь, причем данный обычай имел место и в ХХ в. [229]. Один из путешественников свидетельствовал, что у майносских некрасовцев не было принято скрывать от приезжих своих женщин, хотя последние не допускались на ,,пирушки’’, где присутствовали только мужчины. ,,Но если женщинам приходилось бывать при попойках, то они пили как следует. В корчме они могли пить и танцевать вместе с мужчинами’’ [230]. Впрочем, в случае доказанности той или иной вины, в том числе супружеской измены, женщины наравне с мужчинами подвергались физическому наказанию, к примеру, сечению плетьми [231]. Как считал В.Ф.Минорский, весьма значительным было влияние женщин, ,,упорно тянувшихся к старине’’, на внутреннюю жизнь колонии. ,,Мы узнали, например, что писарь только потому не выучился читать по-турецки (при знании  казаками  турецкого языка данное явление в с.Эски-Казаклар в начале 1900-х гг. было массовым. – Д.С.), что этому решительно воспротивилась его мать. Из разговоров с бабами было ясно, что они главным образом хранят воспоминания о России, побуждают мужчин к переселению туда. Они же, как говорят, тормозят к переходу в австрийство (т.е. присоединению к Белокриницкой церковной иерархии. – Д.С.)’’ [232]. Примерно о том же (но уже применительно к мадьевским некрасовцам) говорил в 1895 г. Я.И.Смирнов, описывавший роль женщин и дьяков в нежелании  казаков  принимать к себе ни единоверческого, ни ,,австрийского’’ священника [233]. В хозяйственном отношении казачки занимались, как правило, работой по дому, а также в поле, поскольку мужчины по несколько месяцев находились на рыбной ловле (,,рыбальстве’’).  

Хлебопашеством и скотоводством некрасовские  казаки  в XIX в. первоначально занимались менее активно, чем рыбной ловлей. Правда, уже в 1847 г. путешественник Мак-Фарлан отмечал наличие у  казаков  всех этих видов хозяйственной деятельности, добавляя, что ,,они содержат несколько скота на прекрасных, обширных, естественных пастбищах’’ [234]. М.Чайковский (1841 г.) упоминал о таких занятиях некрасовцев, как торговля, охота (,,дичью кормились и солили ее в огромных бочках, которые отсылали в Бин-Эвле для войска’’) и ловля пиявок [235], причем последнее обстоятельство в других источниках не зафиксировано. Озеро Майнос, по всей видимости, с самого начала было отдано  казакам  в вечное пользование, что подтверждало соответствующее султанское ирадэ [236]. Кроме того, по султанскому фирману некрасовцы пользовались правом свободного лова рыбы на озерах Малой Азии. По словам одного из некрасовцев, майносцы снимали (откупали) озера, лиманы, морские участки в ,,разных... восточных странах’’ [237]. Рыбу добывали в Черном, Мраморном, Эгейском, Средиземном морях, заплывая, скажем, в окрестности Сан-Стефано, Синопа, Самсуна, Солуни, Босфора [238]. В случае же пересыхания рек некрасовцы перетаскивали свои челны на ,,арбах сухим путем. В одно очень знойное лето река Кара-Дере иссякла, начиная от устья своего на озере (Майнос. – Д.С.) вниз до Балукли; посему они волоком перетащили свои лодки от берегов озера до одной знакомой им мызы и там, сняв их со своих арб, снова спустили их на воду’’ [239].  

Лов рыбы длился до полугода и более, начинаясь, по словам современника, 26 октября (в день ,,осеннего Димитрия’’) и заканчиваясь 23 апреля (в день ,,весеннего Георгия’’) [240]. Впрочем., Ф.В.Тумилевич, долгие годы общавшийся с некрасовцами в СССР, приводит иные крайние сроки ,,рыбальства’’ – с 1-го сентября (Семин день) до 25 марта по юлианскому календарю [241]. Рыбачить выходили артелями, каждую из которых возглавлял атаманок (ватажник). Под его присмотром лодки на волах переправляли, к примеру, от Майноса к Мраморному морю, откуда  казаки  уходили по разным ,, адресам ’’ Малой Азии. На каждой лодке находился ее хозяин и работник – родственник или наемный  казак . Все мужчины были, как правило, вооружены – вплоть до середины 1860-х гг. В состав артелей нередко входили есаул, писарь, ,,скарбник’’ и приказчики, а также старики, надзиравшие за общим ходом ловли рыбы, ее переработки и продажи [242]. Поскольку все рыболовство в Османской империи находилось на откупе,  казаки , по прибытии на место, тут же снимали озеро или морской участок у какого-нибудь откупщика и начинали ставить неводы и ,,править прочую снасть, в том числе крючья на крупную рыбу’’ [243]. Я.И.Смирнов (1895 г.) описывает громадные неводы – ,,мотулы’’ по 400 саженей длиной, захватывавшие сразу по 10000 ,,коробов’’ (сазанов) [244]. Весь улов сдавался атаманку, без его разрешения никто не имел права не только продавать рыбу, но даже торговаться о цене: ,,Энто чтобы  казаки  цены не сбивали друг у друга’’ [245]. Скорее всего, что упоминавшимся ,,старикам’’ было поручено также наблюдать и за атаманком, донося ,,обществу’’ о возможных случаях злоупотребления последнего своей временной властью.  

Продавали рыбу на месте ловли приезжим купцам и вывозили ее в Стамбул и другие города Малой Азии. Доходы от продажи рыбы некрасовцы получали вполне достаточные для того, чтобы не только выплачивать налоги, но и покупать на рынках массу других продуктов и, очевидно, предметы домашнего обихода [246]. Рыболовство, можно констатировать, являлось в XIX в. для большинства некрасовских семей основой экономического благосостояния, что выразительно подчеркивают слова некрасовца Кузьмы Авдеевича (1863 г.): ,,Только рыбой и живем, а то все покупное, и хлебушка купи, и цибулю купи, масло купи...’’ [247]. Правда, с течением времени и, возможно, вынужденно,  казаки -некрасовцы стали заниматься огородничеством и хлебопашеством. И если в 1841 г. М.Чайковский не увидел в с.Бин-Эвле ,,ни огорода, ни одного дерева’’ [248], то В.Кельсиев в1863 г. отметил наличие при дворах подсолнечника, шелковицы, дикого персика, кукурузы [249].  

По возвращении  казаков  весной в село весь доход от проданной рыбы ,,дуванился’’, т.е. делился. После уплаты жалования и выдачи наград бывшим артельщикам чистый доход делился на несколько частей: одна поступала на ,,военные надобности’’ – вооружение и т.п.; вторая – ,,на школы, содержание церквей, расходы по отправлению духовных треб’’, а также поиски священника; третья делилась ,,между вдовами, сиротами, раненными, больными и убогими’’ [250]. Безусловно, в данном случае, как и при сдаче  казаками  улова атаманку, мы сталкиваемся с элементами традиционной для некрасовцев системы недопущения имущественного расслоения казачьей общины и следования соответствующим ,,Заветам Игната’’ [251]. Если же  казак  занимался торговлей, то и тогда он был обязан вносить часть своей прибыли в войсковую (общую) казну, средства которой расходовались как на внешние выплаты, так и ,,местные потребности’’, включая жалование должностным лицам.  

В последней трети XIX в. данная система, однако, претерпела существенные изменения, что не в последнюю очередь было связано с ростом материального благополучия определенной части населения Эски-Казаклар. По всей видимости, серьезно нарушились принципы определения направлений расходов в сторону их сокращения, а в сельскую казну деньги поступали лишь для выплаты турецкой администрации общих (всепоселковых) налогов и жалования сельскому атаману и его помощникам. Так, В.Ф.Минорский описывая свою поездку на Майнос в 1901 г., отмечал, что ,,депутации’’  казаков , отправлявшейся в Россию поставлять в сан священника своего кандидата, а также бывшим туда ходокам, деньги давали все, кто мог: ,,В уплату несли разнообразные монеты ... Какую-то мелкую недохватку покрыл атаман, размотав свой кошель’’ [252].  

Последняя треть XIХ в. оказалась ознаменована в жизни некрасовских  казаков  еще одним событием: появлением на противоположном берегу оз.Майнос их давних антагонистов – липован (см. о них, напр., гл. 1, § 2 и гл. 2, § 1). После присоединения Добруджи к Румынии (1878 г.) часть добруджинских старообрядцев решила переселиться в азиатскую Турцию, на что последовало соответствующее разрешение турецких властей [253]. Новые поселенцы, основав отдельный поселок, назвали его Хамидие (в честь турецкого султана Абдул-Хамида II), известного также как Ени-Казаклар (,,Новые  казаки ’’). В 1899 г. его население увеличилось за счет нового притока беглых староверов, ,,не стерпевших придирок румынского правительства, старающегося ослабить славянский элемент в Добрудже’’ [254]. Отношения у некрасовцев с липованами сложились не особенно дружелюбные [255], что было связано как с религиозными различиями ( казаки  – поповцы, липоване – беспоповцы), так и с мощным воздействием на массовое сознание некрасовцев определенной части их культурной традиции – исторических преданий [256]. Когда в 1901 г. еще одна группа добруджинских староверов-беспоповцев основала на Акшехирском озере селение Авчал (Охотничье), то вскоре туда потянулись мадьевские некрасовцы, соблазненные быстрым ростом поселка. Вскоре между теми и другими начали происходить ссоры, вызванные борьбой за лидерство предводителей обеих групп, усугубленные религиозной рознью [257]. Впрочем, справедливости ради, стоит отметить, что в 1905 г. 30 семей липован ушло из-под Акшехира на о.Мада, породнившись частично с тамошними  казаками  [258].  

Уже долгие десятилетия некрасовские  казаки  жили в азиатской Турции. Менялись поколения, изменялись сами  казаки . И хотя условия их пребывания в ,,иноверной чужбине’’ нельзя назвать в целом невыносимыми и тяжелыми, все же в последней трети XIX – начале ХХ в. они становятся другими, нежели до 1860-х гг., причем не всегда сравнение будет в пользу первых. Несомненно, немало горькой правды содержалось в словах г-на Вожина, посетившего некрасовцев на Майносе в конце 1890-х гг.: ,,Не в достатке и привольи нужда этих  казаков . Им не хватает Родины, нравственных устоев, солидарности с Россией ... Чуждые стране и народу своего нового отечества ... некрасовцы утратили свободный могучий дух старинного казачества, энергию и устойчивость... измельчали, выродились и покорно протянули выю под турецкое ярмо. Темное будущее ждет горсть этих русских отщепенцев’’ [259]. Развитие событий показало, что от самих  казаков  далеко не все зависело в их дальнейшей судьбе.  

 

"Войско Кубанское Игнатово Кавказское" -  Д.В. Сень