Календарь

«  
  »
П В С Ч П С В
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31
 
 
 
 
 
Яндекс.Метрика

КОНЕЦ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Пароход идёт мимо пристани, 

Будем рыбку кормить коммунистами. 

Эх, пароход идёт — волны валами, 

Будем рыбку кормить генералами! 

  Частушка времён гражданской войны 

 Российское общество разделено и разорвано на фракции, интересы и настроения которых взаимно непримиримы, и объединение на каких-то единых принципах представляется в настоящее время невозможным. Мы говорим «представляется», поскольку предполагаем, что объединение всё-таки возможно, что есть такие формулировки и устремления, которые сделают его возможным. Но сейчас разговор не об этом, а об одном из тщательно культивируемых синдромов, создающих обстановку непримиримости в общественных отношениях, — о синдроме гражданской войны. 

Мы имеем в виду не принцип гражданской войны, а вполне конкретную войну 1918–1922 гг. В XX в. (а возможно, и за всю российскую историю) ни один исторический момент не оказывает такого воздействия на социальный климат, как эта война. Советский период был периодом её гипертрофированной идеализации. Дихотомия «красные–белые» пронизывала всю культурную составляющую социальной жизни советского общества, и хотя после Великой Отечественной войны пропаганда этого противостояния изрядно сбавила в тоне (а были, по-видимому, попытки вообще покончить с нею), но в конечном счёте опять ожила и существовала, если не на первом месте, то, по меньшей мере, на равных с пропагандой другого исторического переживания — войны 1941–1945 гг. Третья сторона фронта 

Пропагандистский фантом гражданской войны существовал как основа всей красной пропаганды. В 60–70-х гг. явный провал пропаганды переустройства социальной жизни на основах равенства и справедливости привёл к перестройке государственных идеологических концепций в некую мёртворождённую псевдорелигию. С этого времени началась безудержная романтизация красной стороны гражданской войны во всех областях пропаганды и искусства, но прежде всего в кинематографе — от действительно талантливых фильмов («Тихий Дон», «Белое солнце пустыни», «Служили два товарища») до бесконечных среднеазиатских «красных вестернов». 

Ушла в прошлое власть Политбюро, настали новые времена, но дихотомия «красные–белые» продолжает существовать и главное — работать. Да, именно работать, продолжая разобщать русское общество так же, как в 20-х гг. Уж на что казаки — одна из самых трезвых и практичных этносоциальных групп русского народа — и то на своих собраниях и кругах то и дело изрекают: «Да тут же одни краснюки!» или: «Гля, сколько беляков понабилось...». Напасть какая-то, право слово. 

Прежде всего скажем, что гражданскую войну вели не две стороны. Их было гораздо больше. Мы отбрасываем всевозможные национальные движения, ловившие рыбку в мутной воде лихолетья, и констатируем, что само русское общество было расколото не на две противоборствующие группы, а на три. Это — самая страшная тайна советского и белогвардейского агитпропов, но это неопровержимый факт. 

За отсутствием адекватного термина третью группу, существовавшую наряду с красными и белыми, назовём «зелёными». Тем более, что её в общем-то так и называли во время войны. Зелёными были те, кто не примыкал ни к красным, ни к белым, Разумеется, логика войны заставляла их вступать в союзы с одной или другой стороной — тогда возникали такие словосочетания, как «бело-зелёные» и «красно-зелёные». 

Разумеется, зелёные упоминаются во всех сочинениях о гражданской войне, но при этом подаются как некая экзотика, малочисленные и случайные отряды, единственно по какому-то капризу не присоединяющиеся к красным (вариант: белым) войскам. В реальности это было не так. 

Сейчас можно назвать десятки армий и командующих, занимавших политическую позицию, далёкую от красных и белых платформ. Прежде всего, разумеется, на память приходят знаменитые анархисты. Теория анархии вряд ли глубоко проникла в народные массы, но вот её политическая практика, отвергающая сотрудничество и с советскими, и с белогвардейскими властями, вполне вписывается в складывающуюся перед нами картину гражданской войны. Наиболее известное и масштабное формирование анархистов (официально так определяемое) — армия Махно. Но анархистами в махновском движении были только члены его агитпропа, целиком составленного из анархистской конфедерации «Набат». Армия Махно как была крестьянской, так и осталась, да и сам Нестор Иванович, хотя до своей безвременной смерти в Париже признавал себя анархистом, оставался чисто «зелёным», не посягая на высоты теории и вполне довольствуясь несколькими основными положениями, усвоенными им на каторге от Волина-Эйхенбаума. 

Политическая практика Махно и махновцев определяется следующей формулой: в период австро-германской оккупации Украины они сражались под своими лозунгами, но признавая подчинение Совнаркому. После революции в Германии повстанческое движение на Украине, признанным лидером которого постепенно становится Махно, в общем также подчинялось красному командованию (Махно даже был награждён орденом Красного Знамени), но противоречия стремительно нарастали, и летом 1919 г. Махно уже начинает военные действия против Красной Армии. На смену красным на Украину приходят белые, и Махно начинает жестокую борьбу с ними. Осенью 1919 г. на Украину вновь приходят красные, и Махно переключается на борьбу против них. Летом 1920 г. Врангель выдвигает программу аграрной реформы и на волне сочувствия намеченным преобразованиям начинает наступление. Махно опять входит в союз с красными и посылает свои дивизии в Крым, против Врангеля. Красные сразу после эвакуации врангелевцев из Крыма предательски разоружили и перебили махновские соединения, и Махно возобновил войну против советской власти. К осени 1921 г. она затухает, Нестор Иванович уходит в Румынию. Примерно таков же рисунок отношений с советской властью и всех других анархистских формирований — борьба против красных и против белых, вступление в союзы с красными в момент наивысших успехов белых (сказывалась былая революционная солидарность всех антиправительственных партий), но никогда не отмечалось союзов анархистов с белыми. 

Таким же повсеместным и гораздо более массовым было принятие «зелёными» эсеровских лозунгов. Надо сказать, что партия эсеров пользовалась в народных массах огромной популярностью и, когда проводились выборы, оставляла все другие партии далеко за флагом. Большевики смогли взять власть на II съезде Советов только в результате раскола партии эсеров и образования партии левых с.-р. Позже, как известно, последняя горько пожалела о своём содействии большевикам и в июле 1918 г. попыталась устроить «третью революцию», но восстания в Москве, Петрограде и ещё примерно 40 городах были подавлены. Однако оставались чисто эсеровские (в подавляющем большинстве) местные самоуправления и части Красной Армии. С ними советской власти пришлось бороться ещё долго, и окончательно большевики рассчитались с эсерами только в 1921 г., устроив шумный процесс над партией. 

Да не заподозрят нас в каком-либо сочувствии к эсерам. Господа Чернов-Кац, Керенский–Кирбис, Авксентьев, Гоц, Зензинов и пр. в наших глазах ничем, собственно, не отличаются от гг. Ульянова-Ленина, Троцкого-Бронштейна, Свердлова, Радека, Ярославского-Губельмана и прочих, имя им — легион. Полагаем, что это отлично понимали наши деды и прадеды. Но в том-то и была беда зелёного движения, что, в силу бедности интеллектуальными кадрами, оно не могло выработать свою, полностью отвечающую его устремлениям программу и вследствие организационной разобщённости не могло организовать агитацию за неё в общероссийском масштабе. Поэтому большая часть зелёного движения приняла эсеровские лозунги, уже вследствие самого оппозиционного положения партии к большевикам и белогвардейцам. Руководство эсеров, удобно устроившись в Париже, никакого влияния на это псевдодвижение не оказывало. 

А движение было чрезвычайно мощным. Первые крестьянские восстания под эсеровскими лозунгами начались с весны 1918 г., и в последующем бывали моменты, когда вся советская территория была охвачена мятежами с эсеровской окраской, но в самой своей сущности бывшими проявлениями зелёного движения. На Волге, Урале и в Сибири оно попросту смело органы советской власти и создало многочисленные вооружённые силы. Это было самым мощным проявлением зелёного движения за все годы гражданской войны, и только слабость идеологической составляющей была причиной того, что власть в Сибири захватил Колчак. Но и против Колчака зелёные с эсеровской окраской начали поднимать восстания чуть ли не на следующий день после его прихода к власти, а к осени 1919 г. мощные зелёные крестьянские армии сбросили власть адмирала, уничтожили его самого и... передали власть красным. Буквально на следующий год эти армии начали снова собираться — воевать против красных — но времена были уже не те. 

Самый яркий эпизод зелёного движения на Востоке — конечно же Ижевско-Воткинское восстание. Оно было поднято рабочими оружейных заводов под руководством Союза фронтовиков, имевшего эсеровскую окраску, но всё же не эсеровского (в ходе борьбы Союз фронтовиков передал-таки власть эсерам, затем, убедившись в их несостоятельности, опять принял власть в районе восстания на себя). Восставшие боролись с августа 1918 г. до ноября, затем, истощив силы и средства обороны, пробились к белым (ещё не зная о перевороте Колчака). Ижевская и Воткинская повстанческие армии стали дивизиями в армии Колчака и сражались под красными флагами, пока адмирал не догадался пожаловать им за доблесть георгиевские знамёна. Ижевцы и воткинцы составили знаменитый корпус Каппеля, единственный, который отступил из Сибири организованно, затем, уже под командованием Войцеховского, до осени 1920 г. сражался в районе Читы, откуда отступил через Харбин во Владивосток и там, уже под именем «Земской рати», продолжал борьбу до октября 1922 г. Таким образом, самыми упорными врагами советской власти оказались именно рабочие Ижевска и Воткинска — это выглядело бы парадоксом, если бы мы отмахнулись от своей концепции третьей (зелёной) силы.  

Достаточно ярким было зелёно-эсеровское движение и в тылу Деникина. Кроме Махно, в добивании Вооружённых Сил Юга России приняли участие «красно-зелёные» Черноморской губернии и других территорий. Да мало ли примеров! Такие вожди красных войск, как Щорс, Чапаев, Сорокин, Миронов и пр., не были большевиками. Они были членами либо партии эсеров, либо других социалистических партий (Миронов, например, был активистом партии народных социалистов). Партбилеты РКП(б) они получали только после того, как их партии и организации вливались в РКП(б), но всё равно считались на подозрении и ликвидировались большевиками при первой возможности. Нельзя не отдать должного предусмотрительности большевиков. 

Те народные герои, которых ВЧК не успела ликвидировать, в конечном счёте приходили к борьбе с советской властью. Этих имён сотни. Например, красный комдив Сапожков в июле 1920 г. поднял восстание в районе Бузулука и до апреля 1922 г. его отряд (Сапожков погиб в бою в сентябре 1920 г.) держал в страхе всё Заволжье от Саратова до Астрахани. Другой пример — красный комбриг 1-й конной армии Яков Фомин, неустрашимый казак-революционер, будучи послан со своей бригадой в начале 1921 г. в погоню за Махно, прорвавшимся в Донскую область, вдруг собирает митинг, на котором бригада принимает резолюцию о переходе к борьбе с советской властью, и до зимы 1922 г. сражается в донских степях (у Шолохова этот эпизод показан окарикатуренно, в чём мы виним не великого писателя, а троцкистскую цензуру 20-х гг.). 

В отличие от анархистов, зелёные движения под эсеровскими лозунгами достаточно часто переходили на сторону белых армий. Иногда это происходило вследствие известной близости кадетской идеологии белого движения и правых социалистических концепций, иногда просто потому, что некуда бывало податься. Например, в ходе известного рейда на Козлов–Тамбов–Воронеж летом 1919 г. генерал Мамонтов сформировал из зелёных повстанцев и вывел на белую территорию целую повстанческую дивизию.  

Классика зелёного движения под эсеровскими лозунгами — конечно же тамбовское восстание, как его называют. На самом же деле это было не просто восстание, а упорная двухлетняя война. Но было ведь и зелёное движение без эсеровского влияния (как мы уже убедились на примере Ижевско-Воткинского восстания), чаще всего на окраинах бывшей империи. Например, крестьянская армия Ферганы (20 тыс. бойцов) под руководством бывшего полковника Монстрова полтора года сражалась против басмаческих (попросту — разбойничьих) шаек без всяких лозунгов и подчиняясь руководству Туркестанской республики лишь настолько, насколько это руководство снабжало армию боеприпасами. К весне 1919 г., однако, пришлось выбирать и зелёным ферганцам. Командование армии заключило союз с басмачами, но, пока армия шла на соединение с Мадамин-беком, от неё остался только штаб — крестьяне-переселенцы Ферганы не сочли для себя возможным встать под знамя пророка... Так же сложился и известный Семиреченский фронт, но у него была другая судьба. А борьба и трагедия разоружённой англичанами Ленкоранской республики в 1919 году? 

Мы, честно говоря, начинаем теряться в массе примеров. Просто невозможно упомянуть всех, кто сражался в той войне за лучшую жизнь и за справедливость, отвергая нелепые идеологемы типа «счастья всех пролетариев, особливо негров и китайцев» или «сохранения помещичьего землевладения до решений Учредительного собрания». Не вмещается всё это в рамки газетной статьи, а обобщающего труда по истории зелёной России в 1917—1921 гг. наши историки так и не создали — всё больше о руководящей роли партии... Автор же вообще не считает себя историком, искренне полагая, что принимать это звание можно только после того, как профессионально, под руководством хорошего учителя, усвоишь источниковедение и архивное дело. Нет, автор только дилетант, хотя и не признаёт уничижительного оттенка, закрепившегося за этим словом (оно означает всего лишь «любитель»). Поэтому автор решил продолжать тему на более знакомом и более близком ему материале.  

Четвёртая сторона? 

Мы уже не раз упоминали о казаках, и это было вполне естественно, поскольку рассматриваемая нами проблема в казачьих землях стояла наиболее ярко и рельефно. Казачество в своей массе влилось в 1917 г. в общедемократическое движение в России, поскольку демократия с древних времён была основой казачьей жизни и государственности. Радикализация общедемократического движения, выразившаяся в переходе власти от конституционных демократов (кадетов) к социалистическим партиям, расколе социалистического лагеря и захвате власти блоком левых радикалов в октябре 1917 г. отразилась и в казачьих землях. Повсюду в них были линии раздела между казачьими общинами наиболее богатых и наиболее бедных регионов — в соответствии с этими линиями раздела формировались и политические воззрения казачьих масс. Например, на Дону низовцы (юго-западные территории) поголовно встали на сторону противников советской власти (Союз казачьих войск не признал большевистского переворота; в соответствии с его решениями атаманы отказались признавать власть Совнаркома), Хопёрский и Усть-Медведицкий округа (северо-восточная часть территории Всевеликого Войска Донского) безоговорочно признали советскую власть, а расположенные между этими двумя полюсами округа (большинство казачьего населения Войска) стали ареной идейной борьбы и не раз меняли ориентацию. Зимой 1917–1918 гг. они поддержали Донревком в его борьбе против Донского правительства, весной 1918-го приняли активное участие в общем восстании против советской власти. Осенью–зимой 1918–1919 гг. их части организованно прекратили борьбу, и округа перешли на сторону советской власти. Но уже в марте началось ожесточённое Верхнедонское восстание, досконально описанное Шолоховым. Напомним, что в мятежных округах сохранялась советская власть, но члены РКП(б) были удалены и из местных советов, и из повстанческой армии. Самой причиной восстания объявлялись перегибы советских органов в справедливом деле установления народной власти (изучая документы того времени, например, приказ Уборевича о расстреле определённого процента населения станиц, переходящих на сторону красных, трудно отделаться от мысли, что эти перегибы были чётко спланированной провокацией). 

Уже к зиме 1919–1920 гг. казаки фактически перестали воевать. Рапорты белых командующих полны сведениями, что те отступают перед вчетверо меньшими кавалерийскими группами красных. В общем, в 1920 г. советская власть укрепилась на Дону, хотя повстанческие группы (иногда довольно крупные) действовали до лета 1922 г. 

Конечно, говоря о населении тех или иных донских округов, мы подразумеваем чисто статистический подход. Иначе говоря, не всё население, но большинство его в конкретный момент выступало за белых или за красных. Хватало непримиримых большевиков из числа низовцев, немало было и убеждённых антибольшевиков из казаков Хопёрского округа. Например, в то самое время, когда весь Дон вроде бы объединился вокруг атамана Краснова (лето 1918 г.) и выставил на фронт антибольшевистской борьбы армию в 40 тыс. бойцов, в составе красных войск на юге России историки насчитывают не менее 30 тыс. донских казаков. 

То же самое происходило и в других казачьих войсках, за исключением Уральского, в силу определённых причин (войско было староверское) оставшегося единым до конца. 

Как это укладывается в нашу концепцию? Дело в том, что само по себе казачье движение было чистой разновидностью зелёного движения. Кое-кто даже называет казаков гражданской войны «синими» и считает их четвёртой стороной, наряду с красными, белыми и зелёными. Казачество вынуждено было принимать сторону то красных, то белых в силу всё той же недостаточной идеологической оформленности своих чаяний и отсутствия крепкой и единой организации казаков империи (что мы наблюдаем и сейчас). Ни белые, ни красные концепции построения будущей России не удовлетворяли казачество, но в силу обстоятельств ему приходилось становиться то на одну, то на другую сторону. Красные со своей политикой расказачивания и белые со своей свирепой борьбой с любой степенью казачьей автономии, даже той, какой казачество пользовалось во времена империи, были равно чужды казакам.  

В результате белые так и не смогли установить нормальных отношений с казачьими войсками. Достаточно перечитать «Очерки русской смуты» Деникина, в которых чуть ли не половину объёма занимают возмущения по поводу казачьего автономизма, — гораздо меньше Деникин, как ни странно, негодует по поводу политики красных. Но ведь и Колчак сорвал создание единого фронта с казаками — сам он не успел оставить мемуаров, за него сделали это его помощники. Мемуары Гинса, Будберга и других ответственных лиц его администрации опять-таки полны возмущениями по поводу «заразы атаманства». Единственно, с кем Колчак хоть как-то наладил отношения, — это Уральское, Оренбургское и Сибирское войска. И что же?  

Уральцев адмирал бросил на произвол судьбы, и они уходили от красных всем войском, с семьями и скотом, через зимние степи — до Красноводска дошло 5% беженцев. То же произошло и с Оренбургским войском — слава Богу, покойный атаман Дутов оказался более распорядительным или менее доверчивым и сумел своевременно организовать отход в Синьцзян. Сибирское войско держалось адмиралом в чёрном теле, и только когда красные подходили к Тоболу, было разрешено формирование Сибирского казачьего корпуса. Обстановка была такой, что корпус так и не успел сформироваться, в сыром виде был брошен в бои, показал чудеса храбрости и был оставлен на Тоболе, после чего спасался в Забайкалье собственными силами и средствами. 

Про красных нечего и поминать, если они даже такого революционера с младых ногтей, как Миронов, ещё в 1919 г. поставили вне закона и приговорили к расстрелу, потом помиловали, но в феврале 1921 г. всё-таки убили в Бутырке, не рискнув даже на новый суд. А разве Сорокин не был точно так же убит в тюрьме? Да и тот же Яков Фомин в одной камере с Мироновым пережил ужас предрасстрельной ночи. Всё равно не перечислить всех преданных и все случаи предательства. Обычно последнее приписывают только красным, ну, мы напомним судьбу Рябовола и Калабухова, убитых добровольцами, интриги против Краснова, изгнание из армии генералов Денисова и Полякова в Крыму, оставление казачьих корпусов Вооружённых Сил Юга России весной 1920 г. на Северном Кавказе без какой-либо помощи и возможности эвакуироваться... Опять-таки всего не перечесть. 

Истинная трагедия казачества, а заодно и всей зелёной России — в том, что они были вынуждены сражаться за чьи-то, а не за свои интересы. Чьи же это были интересы? Да чьи угодно, но в основном революционных партий, сокрушивших монархию. Не будем забывать, что все белые армии были кадетскими. И Деникин, и Колчак, и Юденич объявляли о своей надпартийности, но их правительства были чисто кадетскими, политика — политикой кадетской партии (мы не говорим о чисто иноземных затеях типа Западной добровольческой армии Бермонт-Авалова или «Народной армии» Савинкова). Пожалуй, только Врангель да «Земская рать» Дитерихса хоть чуть-чуть, но дистанцировались от этого мутного потока. На первом этапе борьбы на Востоке сибирские, уральские и поволжские войска и правительства формировались в основном эсерами, но уже к осени 1918 г. те продемонстрировали свою несостоятельность и уступили власть на Востоке кадетам. Мы здесь возвращаемся к этим событиям только для того, чтобы подчеркнуть — гражданская война лежит на совести кадетской и большевистской партий в равной мере. 

Справедливости ради упомянем о том, что были попытки организации пятой (или четвёртой?) стороны гражданской войны — чёрной или монархической. Но, поскольку все они провалились, о чёрной составляющей междоусобицы всерьёз говорить не приходится. 

 

Мёртвый хватает живого 

Была ли кадетская партия той партией, политика которой отвечала интересам народа, видно из её прошлого — упорной революционной деятельности периода 1905–1917 гг., разрушения аппарата управления империи и в конечном счёте института монархии. Принесло ли это пользу народу — каждый может судить сам. 

Правда, кадеты пытались оправдываться тем, что-де их не послушали, извратили их светлые и великие идеи, а негодяи-большевики украли и испоганили завоевания революции. Думаем, что вся концепция этой пропаганды вполне описывается известной русской поговоркой: «Вор у вора дубинку украл». Параллельно и большевики выдавали на-гора концепции типа того, что во всём виноваты гады-кадеты, развязавшие гражданскую войну и ввергнувшие страну в разруху, а потом контрреволюционной деятельностью в эмиграции вынудившие бедный гуманный Совнарком к проведению репрессивной политики. 

Вся беда в том, что, говоря «кадеты» и «большевики», мы обращаемся к явлениям, не ушедшим в историю, а до сих пор существующим в российском обществе. По-прежнему, пусть под другими названиями и в других организационных формах, налицо две западнические партии — одна наследница кадетизма, слепо и некритически протаскивает в российскую жизнь политическую, социальную и экономическую практику Запада, сложившуюся в совершенно других геополитических и цивилизационных условиях; другая — пытается воплотить в жизнь исступлённо-бредовые, перенасыщенные кровью мечтания «идеологов» гетто. 

Приходится признать, что силы, стоящие за этими партиями, не считают гражданскую войну завершённой в 1922 г. и твёрдо намерены довести её на нашей земле, нашими руками, ценой жизней наших детей и внуков. Продолжается разжигание розни в российском обществе, продолжается красная и белая пропаганда. В своё время, в 60–70-х гг., тогдашний идеолог советской власти, товарищ Суслов, довёл коммунистическую идею до такой изощрённости, что, скорее всего, и сам перестал понимать, в чём её суть. Но беда в том, что в то же самое время то же самое делали в антиподном районе земного шара идеологи «непримиримых». 

Мало кто в России знает об этом эмигрантском течении, свившем себе гнездо в Аргентине, Уругвае и в прилегающих государствах Латинской Америки. Между тем это чрезвычайно интересное политологическое явление. «Непримиримые» эмигранты и их потомки сплочены организационно, обладают немалым экономическим весом — например, считают, что фолклендская авантюра генерала Галтьери в 1982 г. проведена на деньги, предоставленные «непримиримыми», — и наконец создали некую собственную субкультуру. Называются они так потому, что свою непримиримость к советской власти доводят до того, что какую-либо помощь русским национальным организациям соглашаются предоставлять только в случае, если те отрекутся от всего, что эта власть дала народу. Образно говоря, если у тебя мать была колхозницей или отец служил в Советской Армии, то для того, чтобы «непримиримые» согласились иметь с тобой дело, ты должен проклясть обоих. Подобный лабораторный метод перестройки российской жизни, конечно же, не заслуживает внимания. Хозяином страны является то общество, которое принимает её историю и ответственность за неё в полном объёме, не пытаясь вычеркнуть или переписать отдельные периоды своего прошлого. 

Именно в среде «непримиримых» актуальна сегодня белая идея, основанная на представлении белых бойцов гражданской войны некими невыносимой чистоты и благородства ангелами, их противников — сущими дьяволами во плоти, а добровольческого движения — единственным заслуживающим внимания и подражания явлением в истории России. Чёрное и белое — других цветов для «непримиримых» нет. Такая ярость объясняется не столько созданным ими в русской колонии культурным и идеологическим климатом, сколько тем, что тон в их рядах задают уже не потомки белогвардейцев, а скорее власовцы и их дети. И когда в СССР складывалась рафинированная коммунистическая идея, на другом конце планеты складывалась другая идея — белая. Природа любит равновесие. 

 

Вместо заключения 

Но автор опять в затруднении. Дело в том, что он по отношению к гражданской войне находится в особом положении. Дед по отцу (Харлампий) был белоказачьим офицером (из казаков-хлеборобов, середняков по советской квалификации) и оставался верен Войску Донскому до того, что даже (вгорячах, должно быть) укатил в эмиграцию в 1920 г. Слава Богу, быстро спохватился и по амнистии 1921 г. вернулся на родину. Дед по матери (Дмитрий), наоборот, вернулся с фронта мировой войны лютым революционером, устанавливал советскую власть в родной станице и был бессменным председателем станичного совета до осени 1918 г., когда пропал без вести в боях под Царицыном. Погиб, надо полагать, потому что больше никто из моей большой родни никогда ничего о деде Дмитрии не слышал (а искали ещё и в 50-е гг.). Так вот, один дед был белым, другой красным, и иногда автор задумывается — а не могло быть такого, что где-то в ярах по-над Доном дед Харлампий дотянулся своей сделанной на рост шашкой до деда Дмитрия?.. 

Но размышления эти остаются чистой теорией, поскольку ещё в 30-х гг. дочь красного партизана (моя мать) и сын белого казака (отец) встретились и поженились. На том в семье автора и закончилась гражданская война. В его понимании гражданская война осталась войной его дедов. Сам он в ней не замешан и равно восхищается Шкуро и Сорокиным, Мироновым и Антоновым, Кутеповым и Будённым, равно презирая Милюкова и Свердлова, Петлюру и Дзержинского, Ленина и Чернова. Должно быть, мало кто разделяет до конца такую позицию автора. 

Страна и народ находятся в таком тяжёлом положении, какое бывало только в их ранней истории — во времена аварского или хазарского каганатов, монгольского завоевания или самозванщины XVII в. Не последнюю (если не первую) роль в этом играет как раз разделение на красных и белых, возможно, когда-то и имевшее смысл, но в наши дни явно надуманное и поддерживающееся силами, не заинтересованными в выходе России из чёрной дыры истории, в которой она находится. 

В национальных кругах существует немало проектов возрождения России, и многие из них заслуживают самого пристального внимания. Несмотря на все разночтения, в главных вопросах национально мыслящие люди и национально ориентированные организации сходятся. Таким бесспорно принятым общим положением является концепция национального единства как основополагающее условие предстоящей нам большой работы. И тем более достойно горестного изумления то, что организации и люди, проповедующие национальное единство, на практике, как правило, следуют навязанному антинациональными силами разделению на красных и белых, а во многих случаях сами придумывают причины для новых разделений. 

Такова сущность их политических действий — убедить народные массы принять концепции организации, ведущей политическую деятельность. Значит, прежде всего, надо предельно осторожно относиться к содержанию концепций, направленных на раскол общества на красных и белых. 

Не между красными и белыми должна идти идейная борьба в российском обществе, а между пропагандистами этого разделения и силами, выступающими за его ликвидацию, за достижение реального единения. Завершить, наконец, гражданскую войну — вот лозунг здоровых национальных сил нашего времени.  

         Евгений МОРОЗОВ  

  http://www.desyatina.ru/sv-nomr/10-05/morozov.htm