Календарь

П В С Ч П С В
 
 
 
 
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31
 
 
 
 
 
 
Яндекс.Метрика

ПЕНИЕ И ПЕСНЯ В КАЗАЧЬЕМ ЭТИКЕТЕ

Т.С. РУДИЧЕНКО ПЕНИЕ И ПЕСНЯ В КАЗАЧЬЕМ ЭТИКЕТЕ Казачий этикет1 (1) как явление, и в интересующем нас аспекте – роли пения и песни в регулировании поведения различных групп казачьего общества – еще не был предметом изучения. Между тем, современные полевые материалы, исследования этнографов и многочисленные публикации в дореволюционной донской периодике содержат сведения, позволяющие эту тему разрабатывать и делать определенные обобщения. Носителями традиции этикет специальным понятием не определяется. Он входит в комплекс обычаев, обозначаемых как адат, ряд, обычай. В то же время, комментируя песни, народные певцы всегда обращают внимание на то, кто их поет, в каких обстоятельствах принято исполнение, а в каких считается неуместным или недопустимым, с какой целью ту или иную песню адресуют определенным лицам и т. п. В предлагаемой статье рассматриваются два аспекта этикетной характеристики традиции: отражение в певческом поведении и разграничении репертуара стратификации казачьей общины и функции пения и песни в общении. Приверженность казаков обычаям дедов и отцов является одной из важнейших характеристик их мировосприятия и жизнедеятельности. И хотя в последние 10–15 лет жизнь стремительно меняется, многие стереотипы поведения, общения мужчин и женщин, старых и молодых, своих и чужих остаются прежними. Важнейшую роль в их поддержании выполняла песня, нормативно регулирующие функции которой, проявляются, разумеется, не столько в повседневной жизни, сколько в условиях «беседы», праздника. Почетное положение песни в русской армии, где она являлась полноценной составляющей государевой службы, предопределило серьезное и уважительное к ней отношение мужского населения и чиновников. А. М. Листопадов отмечал: «В прежние времена, в некоторые высокоторжественные праздники, во время приездов важных особ и вообще во всех исключительных случаях, когда на площади перед станичным правлением… устраивалась общественная хлеб-соль, обязательно приглашались рылешники и лучшие песенники»2 (2). Донские певческий и музыкантский хоры были неизменными участниками военных парадов, смотров, торжественных приемов; казаки лейб-гвардии сопровождали в составе царского конвоя государей. Всюду песня была важнейшим элементом публичных военных зрелищ. В силу этого даже статус песенника закрепился, как писал другой донской литератор и фольклорист С. Я. Арефин, именно за мужчиной-казаком: «Каждая станица, каждый хутор имеет своих песенников, отличает их от рядовых исполнителей песен, ухаживает за ними. Некоторые из таких песенников известны лишь среди соседей; известность других, благодаря армейским, учебным и лагерным сборам, смотрам и т. п. выходит иногда далеко за пределы их жительства и захватывает целую округу радиусом на сотни верст. Нельзя сказать того же самого про песенниц-казачек. Выступая в роли самостоятельных исполнительниц лишь в некоторые строго определенные моменты, как, например, на свадьбах, весенних или троицких играх, они во всех других случаях являются лишь помощницами, «подголосками» песенников-казаков и ценятся меньше (выделено мною – Т. Р.), а известность их ограничивается пределами родного хутора или, в редких случаях, станицы»3 (3). Хотя с тех пор прошло почти столетие, и сегодня казакам трудно смириться с положением, когда женщины поют мужские песни, становятся руководителями хоров4 (4). Половая дифференциация певческих групп, будучи более или менее универсальным явлением, имеющим глубокие корни в представлениях об основных оппозициях устройства мира, в некоторых сторонах жизни приобретает этикетный характер, способствуя выработке правил общения мужчин и женщин. Отмеченная форма противопоставления характерна для русской исполнительской культуры в целом, тем не менее, можно говорить о ее своеобразии в казачьей среде, выразившемся в некоторых особенностях деления мужской и женской частей общины на страты и в особой почетной роли страт песенников – служилых казаков и стариков. В музыкальном быту донских станиц и хуторов существенную роль играли и мужские и женские певческие коллективы. Они складывались, прежде всего, на основе половозрастной стратификации. В мужской части общины по сведениям, этнографов и полевым материалам, выделяются следующие половозрастные группы: мальчики – от 8 до 14 лет5 (5), подростки или «выростки» – от 15 до 176 (6), малолетки – 17 – 18 лет7 (7), молодые казаки – 18 – 21 год (так называемого приготовительного разряда) и старше, казаки средних лет8 (8), и старики. Возраст двух последних страт точно не определяется, но обычно это лица, достигшие соответственно 40 и 60 лет9 (9). Разумеется, в строгом смысле, мальчики в мужскую группу отнесены быть не могут. Однако именно в указанном возрасте они попадали под опеку мужчин и воспитывались как воины, а в ритуалах и праздниках часто выступали совместно. Мужские компании образовывались в соответствии с их отношением к службе из состава трех страт, обозначенных еще А.И. Ригельманом – малолетки, служащие и отставные10 (10). Дифференциация страт обнаруживается в репертуаре, в характере напевов, на которые исполняются обязательные тексты и в составе песен, адресуемых им в определенных случаях, способах артикуляции. Так мальчики, как мужчины и парни, ходили на Рождество «Христа славить», «посевать» под Новый год. При одинаковом поэтическом тексте детский и взрослый напевы отличаются по стилю. Детский – представляет собой речитатив-скороговорку в квартовом диапазоне; взрослый – либо соответствует церковной традиции (тропарь Рождеству), либо преобразует на манер псальмы щедровку. Мужские колядки с припевами «Радуйся» также имеют корни в распространявшемся в православной церкви с конца XVII века партесном стиле и репрезентируют типичный репертуар поздних «Богогласников». Девушки и женщины в противоположность этому поют колядки и щедровки народной традиции. За служивыми казаками закрепился полковой походный репертуар, складывавшийся из бивуачных и строевых песен. В начале XX века он состоял по большей своей части из распетых в казачьей манере русских солдатских песен. Старинные казачьи были оттеснены в сферу быта, исключительных случаев (например, войсковых кругов) и стали достоянием песенников-стариков. Кроме того, старики аккумулировали весь эпический репертуар (былинные песни) и другие раритеты. Различия этих двух певческих групп проявлялись и в исполнительском стиле. Полковое пение, если судить по звукозаписям начала XX века, отличалось некоторой упрощенностью распева и фактурой, тяготеющей к правильному делению хора на четыре голосовые партии и их координации через созвучие (аккорд). Старики напротив, стремились к сохранению фактуры полифонического типа, всех особенностей протяжного казачьего распева и активному его варьированию. Старики, кроме того, аккумулировали вытесненный из полкового репертуара пласт старинных эпических казачьих песен. Они пользовались особым уважением не только как старшая возрастная группа, но и как часть элиты демократического управления (со второй половины XVIII века – выборные старики). Е. Кательников, описавший быт станицы Верхне-Курмоярской конца XVIII – начала XIX столетий, отметил вошедший в обыкновение обычай просить компанию стариков в дом для угощения11 (11). Именно старикам доверяли начало и завершение важных церемониалов, ритуалов и т. п. Анонимный автор статьи в «Донских областных ведомостях» отмечает, что пир, устроенный по случаю завершения круга Войска Донского, «кончился хором стариков депутатов. Дребезжащими, но веселыми голосами пропели они народную донскую „Ах вы, братцы мои, братцы, атаманы-молодцы“ и другие песни, и некоторые из них даже танцевали»12 (12). Интересно, что упоминаемой песней по обычаю чествовали всех казаков атаманами-молодцами, так как в старину каждый мог быть избранным на эту роль. Таким образом, старики не только маркировали окончание пира, но и заставляли вспомнить прежние демократические традиции. Да и сами они как бы символизировали «золотой век» казачьей истории, служили звеном, связывавшим с далеким легендарным прошлым. Важная роль принадлежала старикам и в ритуалах. На Чиру в день Пасхи, после церковной службы и разговенья весь хутор сходился под гору. Гуляние начиналось сборной песней «Из улицы, улицы» (Лежат брусья). Ее пели для стариков, целовавших (на словах – «нашел ключи старый дедушка») «девок и молодых баб»13 (13). Старики первыми снимали постовой запрет на общение полов. Имеются свидетельства об участии стариков в обряде похорон Костромы14 (14). Сакральный характер пространства (хоровод шел «по-над горой, в гору, и с горы») и времени выявляет их роль, как посредников между посюсторонним и потусторонним мирами. Многие ритуалы завершаются «гульбой», сигналом к началу которой была песня. В упомянутом пасхальном гулянии это был хоровод «Царь круг города ходит», где парни и мужчины выбирали себе пару. На словах – «Выбирай себе поезд» (поезжан), – «все загуляли, любую песню затанцевали, заиграли». Если в первой ритуализованной части действия регламентировались текстом песен, то во второй, поведение диктовалось уже условиями праздника, для которого характерно смешение и перемена ролей. Несмотря на явную ритуальную подоплеку хороводов, и сто лет назад, и в наши дни носители традиции называют свои действия «игрой»15 (15). Соответственно в духе этикета трактуются и действия, как выказывание уважения, почитания. При взгляде извне мотивация отношений половозрастных групп в сельской общине не всегда ясна и однозначна. В полевых материалах из казачьих и крестьянских поселений имеются указания на то, что старикам и старухам при святочном обходе дворов не принято было петь щедровок. Вместо благопожеланий адресату предназначалась одна из псальм по страстям Христовым («Вы жиды, вы жидовья», «Ходила дева по святым горам» – Сон богородицы) о смертных муках Спасителя. В женской части общины, помимо обычных – девушки, молодые женщины (молодайки), старухи, – выделяются страты жалмерок и вдов. Жалмерки – те же молодые женщины (бабы), мужья которых отбывали действительную службу, как правило, в праздничные дни примыкали к девушкам и участвовали в их увеселениях. Правда, информанты отмечали возможность выбора более строгого или свободного поведения: «Смотря, какая жалмерка»16 (16). Положение жалмерки, регламентация и оценка общиной ее поведения, с этнографической достоверностью, и в тоже время поэтично, переданы в замечательной повести Ф. Крюкова «Казачка». На особую роль вдов в казачьей традиции, в особенности после Великой отечественной войны, обратили наше внимание информанты17 (17). Собираясь по праздникам на перекрестках, они пели казачьи мужские песни, замещая, хотя бы отчасти (в передаче традиций от поколения к поколению), образовавшуюся в структуре общины лакуну. Значительно число песен, адресованное вдовам в разных ситуациях. В компаниях для них пели «Хоромы, хоромы мои высокие», «Беседа, беседушка» (Вдова, пойдешь замуж за меня?). Вне пояснений информантов не объяснимо зафиксированное А. М. Листопадовым бытование «вдовских» песен «Тиха славная беседушка» (ПДК, т. 3, № 100) и «Уж ты наше полюшко» (ПДК, т. 3, № 184) в качестве поезжанских. Возможно, это были свадьбы вдов, но вполне вероятно, что здесь мы имеем дело с более сложным явлением. Оппозиционность женских и мужских певческих групп выражалась не только в репертуаре (сохранении семейно-обрядовых, календарных жанров, бытовой лирики), но и в исполнительских стереотипах (тембровом и многоголосном, ритмическом, артикуляционном). Женщины практически не пользовались такими приемами как вокализация подголоска или прерывание слога паузой («перерывать»). Излюбленной их манерой было пение «тонкими голосами»18 (18). Противопоставлением «толстых» грубых низких голосов «тонким» нежным и высоким являлось средством маркирования мужского и женского и может быть отнесено к сфере универсалий народной культуры. Если мужчины, как было отмечено, являлись носителями центробежных тенденций, способствовавших постепенной нивелировке самобытности казачьего песенного фольклора (влияние русской церковной и городской светской культуры), то женщины, чье жизненное пространство ограничивалось домом, подворьем, улицей родного хутора или станицы были выразителями центростремительной охранительной тенденции. Это нашло выражение в локальности их музыкально-фольклорных традиций. Доминирующее положение, высокий социальный статус мужчин, способствовали выработке особых норм общения с женщинами, которые выказывали им всяческие знаки внимания и почитания. В. Д. Сухоруковым (первая четверть XIX в.) описаны такие его формы поведения как необходимость вставать при появлении мужчин и уступать дорогу вооруженному казаку19 (19), а А. М. Листопадовым традиция чествования атамана на Красную горку: «С давних пор в Дурновской станице на Бузулуке существовал обычай, о котором в начале нынешнего столетия старики лишь вспоминали. Женщины казачки, молодые и старые …«ссыпались», т. е. сносили крашеные яйца, клали их на деревянный поднос и шли с песнями к станичному атаману, который к тому времени должен был находиться в станичном правлении. Атаман встречал пришедших, принимал подарок и отдаривал в свою очередь угощением». После угощения «казачки водили карагод с пением песен на майдане перед правлением»20 (20). Интересна по содержанию песня, которой поздравляли атамана («Ай, у моста, моста», ПДК, т. 4, № 204), завершающаяся словами: «Не пора ли те на войну итить, войны воевать, город разорять»21 (21). Типичная брачная символика поэтического текста (у моста, моста калинова стоят кони пооседланы, самому царю приготовлены) «прочитывается» исполнительницами как воинская, связанная с одним из ключевых понятий казачьего менталитета – походом. Таким образом, функция этой весенней песни в казачьей среде была «переназначена». Мужчины и женщины активно взаимодействуют в «гульбе», «беседе». Они поют определенный общий репертуар старинных лирических песен (о семейных коллизиях, любовных переживаниях, ухаживаниях и т. п.). Впрочем, не исключено и совместное исполнение мужских песен. В ситуации «гульбы», «беседы» возможны два сценария певческого поведения. По одному женщины подчиняются мужскому стереотипу (поют в одном регистре с казаками, подражая их тембру: «по военному», «под мужчин»), по другому объединяют два типа интонирования – мужской и женский, сочетая высокий и низкий регистры, контрастные тембры и типичные для каждой группы виды многоголосия. Второй тип поведения более характерен для традиций низовых казаков. Верховые оценивают его негативно. Наложение тембров при пении казачьих песен является по их мнению недостатком. По иному дело обстоит в пляске. Исполняемые женщинами мужские движения («коник», выбрасывание ног вперед, скрещивание их в прыжке – «ножнички»), воспринимаются как вызов, вольное поведение22 (22). Информанты подчеркивают, что такая пляска возможна в своей компании. Ее нельзя выносить на люди (тем более на сцену)23 (23). Негативная оценка перемены ролей вероятно связана с приоритетной функцией мужчин в освоении пространства24 (24). Для компании, «беседы» чрезвычайно важны знаковые оповещающие функции песен, способствующие соблюдению «ряда» (обычая). Засидевшимся гостям на Нижнем Дону поют песню «Гости мои, приятели, посидите у мене», которой дают понять, что их утешают по обязанности; на Верхнем – любят другую – «Пора, пора гостям с двора». Если «тонкий» намек не понят, можно действовать решительнее: «Бывалоча гости были совестные / А теперя гости все бессовестные / Бывалоча гости посидят да уйдут / А теперя гости по зашейной части ждут». «Понятливые» гости во всех случаях обязаны ответить «гостевой величальной» (по определению А. М. Листопадова) «Спасибо хозяину». Впрочем, повсеместно известным знаком гостям, что «пора и честь знать», могут служить небылицы «Как донские казаки рыболовнички», «Посидите гости, побеседуйте» – На дубу свинья гнездышко свила – и т. п. Ими развлекают, «приутешивают», но не встречают. Пение подобной песни при встрече справедливо воспринимается как оскорбление и равнозначно по функции выносу пришедшим завески (фартука) с продуктами: так отказывают сватам25 (25), или выпроваживают посторонних. Специфическим признаком функционирования песни в «гульбе» является унаследованная от ритуала неразрывная связь с действием. В одних случаях песня служит знаком к очередной этикетной акции, в других – требует ее маркирования. К примеру, в хуторах по реке Белой Калитве уходящим с каравайного обеда гостям (второй день свадьбы) поют «Ты прости, прощай теплая квартера»; запрягают лошадей уже под песню «В маменьки росла», в которой «излагаются» правила поведения молодой жены. На словах – «гостей угощу» – «сват говорит: „Распрягай!“ и гульба продолжается снова»26 (26). Разумеется, певческий репертуар, угощение и поведение определяются и статусом «беседы». Чем почетнее гости, принимаемые в доме, тем точнее соблюдается регламент, тем больше важных деталей в поведении гостей и хозяев. К примеру, во время предсвадебных застолий (сговор – гласное сватовство, своды) подчеркивая паритетность, партии невесты и жениха поочередно угощают друг друга и поют стоя. В противоположность этому в «беседе» можно петь сидя. Кроме того, солидные гости требуют более серьезных и ценных песен. Такие песни, адресованные всей «беседе» («Посидите гости, побеседуйте, хлеба-соли покушайте»), хозяину («Ты хозяин, мой хозяин, свому дому господин»), почетным гостям («Старички наши, старички стародавние») – весьма многочисленны. В каждой местной традиции они представлены в необходимом наборе. Казачье застолье включало обязательные тосты, состав которых определялся компанией. Но песенные тосты все же редки. По большей части это общеизвестные «Чарочка» и «Казачий туш». Из песни в песню кочует воспринимаемый в аналогичной функции зачин («Как вчера-то мы, братцы, пьяны были / Как заутра чем, братцы, похмелимся») и мотив трех подносимых чарок. В одной из записей А.М. Листопадова (ПДК, т. 1, ч. 1, № 21) в запеве былины находим настоящий тост: Ой, по рюмочке пьем, По другой, мы братцы, пьем. Как хозяин говорит: * За кого мы будем пить? А хозяйка говорит: * За то мы будем пить, За военных молодцов, За донских казаков». Угощение и пение – важнейшие атрибуты застолий, – по-разному соотносятся в ритуале и беседе. Пением за столом, в числе других признаков, «беседа» отличается от будничной трапезы. В ритуалах, певцы и музыканты занимают обособленное положение и, как правило, не сидят за столом. В компаниях, «беседах», они вместе со всеми и едят и поют27 (27). Если в «Домострое» времен Ивана Грозного забавы, игра на гуслях, «и пляски…и песни бесовские» всячески осуждались28 (28), то в придворном и дворянском быту XVIII-XIX веков, сопровождение музыкой и пением всех действий, напротив, культивировалось. Увиденные в столицах (Санкт-Петербурге и Новочеркасске) церемониалы проникали в жизнь казаков. Один из хуторских скрипачей рассказывал, что в их доме во время подачи блюд на стол играли танцевальную музыку «в пять скрипок»29 (29). Не без влияния офицерских увеселений восприняты были и «застольные» песни (вроде «С вином мы родились»), романсы, исполняемые под гитару. Как видим, пение и песня, в более отвлеченном обобщающем виде, отражают особенности социальной организации и регулируют отношения различных групп общества. Закрепленные за вокальной практикой знаковые функции придают стереотипам поведения данного сообщества неповторимость своеобразие. Являясь одним из способов общения, они способствуют установлению связей между отдельными группами и толерантных, но соответствующих принятой иерархии, отношений. Наличие подобного рода связей укрепляет целостность общины, ее способность противостоять разрушающим тенденциям. Былое разграничение репертуара и певческих стереотипов сейчас постепенно утрачивается. Мужчины поют без женщин редко. Последние, в свою очередь, не владеют должным образом певческой манерой, и все более удаляются в интерпретации казачьих песен от прототипа. Существенно изменился состав певческих групп. Мальчики не так прочно связаны с мужской частью общины и выступают в одной певческой группе с девочками (дети). К этой певческой группе перешли и некоторые песни и игры, принадлежавшие в прошлом репертуару взрослых. Изменились и представления о нормах поведения. Раньше не принято было подпевать без приглашения, теперь, напротив поют все. Детям запрещалось присутствие в доме во время приема гостей, теперь они нередко, наряду с другим конкурентом – телевизором, становятся «гвоздем программы», демонстрируя свои таланты. Прежней остается включенность песни в ситуацию. Пение к случаю, и сегодня характеризует народную исполнительскую культуру. В этом сказывается приверженность носителей традиции прагматике художественного текста. Знаковая система народной культуры, регулировавшая в прошлом нормы поведения, все еще остается узнаваемой, «прочитывается» нашими современниками и в этом надежда на продолжение традиции. Ее забвение неизбежно приведет к утрате этнической и социальной идентичности. Примечания и литература: 1. Под этикетом – в широком смысле – понимается установленный порядок поведения где-либо, форма поведения, обхождения, правила учтивости, принятые в данном обществе (Словарь иностранных слов. 13 изд., стереотип. М.: Русский язык, 1986. С. 594; Большая советская энциклопедия. 3 изд. М.: Сов. энциклопедия, 1978. Т. 30. С. 293). Этнографы относят его к сфере общения, поэтому характеризуют с точки зрения ситуаций общения как «совокупность специальных приемов и черт поведения, с помощью которых происходит выявление, поддержание и обыгрывание коммуникативных статусов партнеров по общению» (Байбурин А. К., Топорков А. Л. У истоков этикета: Этнографические очерки. – Л.: Наука, 1990. – С. 5). 2. Листопадов А. М. Песни донских казаков. М.: Музгиз, 1951. Т. 3. С. 465 (Выделено мною – Т. Р.). Далее ПДК. 3. Арефин С.Я. Среди песенников казаков (Отрывки из воспоминаний) // Вестник Европы. 1912. № 10. С. 196-197. 4. Ироническое отношение мужчин в подобных случаях находит выражение в особых вербальных формулах – величании женским именем и мужским отчеством (Ольга Васильевич, например) или склонении фамилии или имени как мужских. 5. См. Крылов А. Святки // Донские областные ведомости (ДОВ). 1876. № 14. 6. Крылов. Указ. соч.; Бирюков В. Танок // ДОВ. 1876, № 25; Сухоруков В. Д. Частная жизнь донцов в конце XVII и в первой половине XVIII века // Донские казаки в походе и дома. Ростов н / Д, 1991. С. 61; Словарь русских донских говоров. Ростов н / Д, 1975. Т. 1. С. 90. Любопытно, что в словарной статье приводится и другое значение слова выросток – трехлетний жеребец. 7. Казачий словарь-справочник. Репринтное воспроизведение издания. М.: ТО Созидание, 1992. Т. 2. С. 157. 8. Бирюков В. Указ. соч. 9. По В. Далю старые это те, «кому по 60 и более» (Толковый словарь: В 4 т. М.: Терра, 1994. Т. 4. С. 316). В известном апокрифе «Сказание, как сотворил бог Адама», 40 лет названы «средовечием», 60 – «старостью» (Хрестоматия по древней русской литературе. М.: Просвещение, 1973. С. 92). 10. Ригельман А. И. История о донских казаках. Ростов н / Д: Книжное изд-во, 1992. С. 172. 11. Кательников Е. Были донской станицы // Донские казаки в походе и дома. Ростов н / Д: Книжное изд-во 1991. С. 37. 12. А. К. Донской народный праздник 1 октября // Донские войсковые ведомости. 1863. №42. С. 241. 13. ПЗ Г. И. Вечеркина в ст-це Боковской в 1992 г. Инф. П. Н. Пастушкова 1910 г. р. 14. Листопадов А. М. Песни донских казаков. М.: Музгиз 1953. Т. 4. С.416. 15. По мнению А. К. Байбурина игра отличается от ритуала не столь жесткой связью «с внеположным ей событийным фоном», отсутствием пространственной и временной закрепленности, а также ориентацией не на конечную цель а сам процесс игры (Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. Л.: Наука, 1993. С. 22). 16. ПЗА в хут. Ленина Белокалитвенского р-на Ростовской обл. в 2000 г. Инф. Г. И. Мигулина 1937 г.р. 17. ПЗА там же, тогда же. Инф. В..С. Мигулин 1936 г.р. 18. «Тонкоголосая бабенка запевает песню» (Бирюков В. Указ. соч.). 19. Сухоруков В.Д. Указ. соч. С. 61-62. 20. ПДК. Т. 4. С. 419. 21. Там же. С. 351. 22. Колоритное описание подобной пляски находим в сцене свадьбы из романа М.А. Шолохова «Тихий Дон». 23. ПЗА в хут. Мрыховском Верхнедонского р-на Ростовской обл. в 1991 г. Инф. О.В. Пономарева 1934 г. р. 24. Левинтон Г. А. Мужской и женский текст в свадебном обряде (свадьба как диалог) // Этнические стереотипы мужского и женского поведения. СПб.: Наука, 1991. 25. Действие сопровождается словами – «Помяните родителей», – поэтому его невозможно проигнорировать. 26. ПЗА в хут. Рудакове Белокалитвенского р-на Ростовской обл. в 2000 г. Инф. Ф. Л. Аксенова 1913 г. р. 27. «В продолжении угощения все собрание напевает песню, приличную времени и празднику „Грушица, грушица моя“» (ПДК. Т. 4. С. 414). 28. Домострой // Памятники литературы Древней Руси: Середина XVI века. М.: Художественная литература, 1985. С. 80. 29. ПЗА в хут. Грушки Боковского р-на Ростовской обл. в 1996 г. Инф. И.Я. Евланов 1928 г. р. 1 Под этикетом – в широком смысле – понимается установленный порядок поведения где-либо, форма поведения, обхождения, правила учтивости, принятые в данном обществе (Словарь иностранных слов. 13 изд., стереотип. М.: русский язык, 1986. С. 594; Большая советская энциклопедия. 3 изд. М.: Сов. энциклоредия, 1978. Т. 30. С. 293). Этнографы относят его к сфере общения, поэтому характеризуют с точки зрения ситуаций общения как «совокупность специальных приемов и черт поведения, с помощью которых происходит выявление, поддержание и обыгрывание коммуникативных статусов партнеров по общению» (Байбурин А. К. , Топорков А. Л. У истоков этикета: Этнографические очерки. – Л.: Наука, 1990. – С. 5). 2 Листопадов А.М. Песни донских казаков. М.: Музгиз, 1951. Т. 3. С. 465 (Выделено мною – Т. Р.). Далее ПДК. 3 Арефин С.Я. Среди песенников казаков (Отрывки из воспоминаний) // Вестник Европы. 1912. № 10. С. 196-197. 4 Ироническое отношение мужчин в подобных случаях находит выражение в особых вербальных формулах – величании женским именем и мужским отчеством (Ольга Васильевич, например) или склонении фамилии или имени как мужских. 5 См. Крылов А. Святки // Донские областные ведомости (ДОВ). 1876. № 14. 6 Крылов. Указ. соч.; Бирюков В. Танок // ДОВ. 1876, № 25; Сухоруков В. Д. Частная жизнь донцов в конце XVII и в первой половине XVIII века // Донские казаки в походе и дома. Ростов н / Д, 1991. С. 61; Словарь русских донских говоров. Ростов н / Д, 1975. Т. 1. С. 90. Любопытно, что в словарной статье приводится и другое значение слова выросток – трехлетний жеребец. 7 Казачий словарь-справочник. Репринтное воспроизведение издания. М.: ТО Созидание, 1992. Т. 2. С. 157. 8 Бирюков В. Указ. соч. 9 По В. Далю старые это те, «кому по 60 и более» (Толковый словарь. В 4 т. М.: Терра, 1994. Т. 4. С. 316). В известном апокрифе «Сказание, как сотворил бог Адама», 40 лет названы «средовечием», 60 – «старостью» (Хрестоматия по древней русской литературе. М.: Просвещение, 1973. С. 92). 10 Ригельман А. И. История о донских казаках. Ростов н / Д: Книжное изд-во, 1992. С. 172. 11 Кательников Е. Были донской станицы // Донские казаки в походе и дома. Ростов н / Д: Книжное изд-во 1991. С. 37. 12 А. К. Донской народный праздник 1 октября // Донские войсковые ведомости. 1863. №42. С. 241. 13 ПЗ Г. И. Вечеркина в ст-це Боковской в 1992 г. Инф. П. Н. Пастушкова 1910 г. р. 14 Листопадов А. М. Песни донских казаков. М.: Музгиз 1953. Т. 4. С.416. 15 По мнению А. К. Байбурина игра отличается от ритуала не столь жесткой связью «с внеположным ей событийным фоном», отсутствием пространственной и временной закрепленности, а также ориентацией не на конечную цель а сам процесс игры (Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. Л.: Наука, 1993. С. 22). 16 ПЗА в хут. Ленина Белокалитвенского р-на Ростовской обл. в 2000 г. Инф. Г. И. Мигулина 1937 г.р. 17 ПЗА там же, тогда же. Инф. В..С. Мигулин 1936 г.р. 18 «Тонкоголосая бабенка запевает песню» (Бирюков В. Указ. соч.). 19 Сухоруков В.Д. Указ. соч. С. 61-62. 20 ПДК. Т. 4. С. 419. 21 Там же. С. 351. 22 Колоритное описание подобной пляски находим в сцене свадьбы из романа М.А. Шолохова «Тихий Дон». 23 ПЗА в хут. Мрыховском Верхнедонского р-на Ростовской обл. в 1991 г. Инф. О.В. Пономарева 1934 г. р. 24 Левинтон Г. А. Мужской и женский текст в свадебном обряде (свадьба как диалог) // Этнические стереотипы мужского и женского поведения. СПб.: Наука, 1991. 25 Действие сопровождается словами – «Помяните родителей», – поэтому его невозможно проигнорировать. 26 ПЗА в хут. Рудакове Белокалитвенского р-на Ростовской обл. в 2000 г. Инф. Ф. Л. Аксенова 1913 г. р. 27 «В продолжении угощения все собрание напевает песню, приличную времени и празднику „Грушица, грушица моя“» (ПДК. Т. 4. С. 414). 28 Домострой // Памятники литературы Древней Руси: Середина XVI века. М.: Художественная литература, 1985. С. 80. 29 ПЗА в хут. Грушки Боковского р-на Ростовской обл. в 1996 г. Инф. И.Я. Евланов 1928 г. р.