Календарь

П В С Ч П С В
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31
 
 
 
Яндекс.Метрика

СИСТЕМА ЖАНРОВ ДОНСКОГО КАЗАЧЬЕГО ФОЛЬКЛОРА

СИСТЕМА ЖАНРОВ ДОНСКОГО КАЗАЧЬЕГО ФОЛЬКЛОРА Целостное описание фольклора донских казаков во всей полноте составляющих его жанров еще не предпринималось. Ученых привлекала в основном песня, которой посвящены многочисленные исследования (Астахова 1963, Дигун 1987, Кабанов 1982, Литвин 1973, Путилов 1963, Соколова 1963, Рудиченко 1999,)1, в том числе и опыты классификации2. Песенные жанры с достаточной, но не исчерпывающей полнотой отражены в пятитомном своде А. М. Листопадова «Песни донских казаков» (ПДК 1949–1954; Кравченко 1938)3 и позднейших публикациях (Каргальский 1979; Былины РМЭ 1981; Казачьи песни 1998; Гилярова 2001)4. Издания прозаического фольклора не столь многочисленны и систематичны (ФДиК 1938; НТД 1952; Донские сказы и сказки 1947; Сказки казаков-некрасовцев 1947;5. Но в совокупности с неопубликованными полевыми материалами они дают основание для обобщений. Как справедливо заметил Б. Н. Путилов, «…в истории жанров как бы материализуется историко-фольклорный процесс. …Нет в фольклористике ни одной научной проблемы, общей или частной, которую можно было бы попытаться решить, отстраняясь от исторического изучения жанров»6. Ключевыми для нашей темы являются понятия жанра и жанровой системы. Определению границ жанра посвящено множество специальных работ, появившихся в отечественной фольклористике в 60-х – 70-х годах XX века. Несмотря на то, что каждый маститый ученый стремился дать свою дефиницию, это не помешало выработке единого подхода к жанрам, «как совокупности произведений, объединенных общностью поэтической системы, бытового назначения, форм исполнения и музыкального строя»7. Приведенному определению В. Я. Проппа в той или иной степени близки формулировки Н. М. Колпаковой, Е. В. Гиппиуса, И. И. Земцовского и8, отражающие содержательные, структурные и функциональные и признаки. В. Я. Пропп и И. И. Земцовский, кроме того, учитывают и аспект артикуляции (тип или форму исполнения). Жанр предстает не только «как характерная художественная система», но и «как совокупность ряда произведений эту систему воплощающих»9. В 1977 г. увидел свет том серии Русский фольклор «Проблемы „Свода русского фольклора“», посвященный проблемам классификации10 и специфике отдельных жанров. В помещенной в нем статье Д. М. Балашова отрицается правомерность применения к фольклору категории рода, в частности драматического, в античном понимании, и вместо этой родовой категории предложен обряд. Однако, как нам представляется, автору не удалось создать модель жанровой классификации менее уязвимую для критики. В этот же период складывается представление о жанровой системе, подразумевающее «единство и связь жанров относительно их поэтики, художественной и вне художественной функциональности»11. Система предстает как идеальный объект, исходным пунктом, для конструирования которого является множество элементов, неделимое при данном способе рассмотрения; отношения элементов предполагает наличие определенных отношений и связей. Задачей ученого является выделение тех из них, которые выступают в качестве системообразующих. Не утихающие дискуссии о классификационных основаниях, о правомерности выделения в качестве самостоятельной группы конкретных видов (исторических песен, например, и отнесения их к эпосу или лирике), заставляют решать проблему жанровой классификации, в применении к конкретному материалу локальных или этнических традиций вновь и вновь. Как справедливо заметили авторы систематики музыкальных инструментов «…то, что подлежит упорядочению и систематизации возникает без системы, растет и изменяется, невзирая на установленную… схему»12 В отечественной фольклористике, изучавшей преимущественно крестьянский фольклор, был выработан подход к системе жанров в соответствии с их приуроченностью, отношением к обряду или действию (жанры обрядовые и внеобрядовые или приуроченные и не приуроченные, исполнение которых обусловлено или не обусловлено определенным временем и обстоятельствами). Другое подразделение связано с учетом формы выражения – поэтической или прозаической, певческой и речевой. Во всех этих случаях безусловное отнесение тех или иных видов к одной из групп бывает проблематичным. Именно поэтому сложилась традиция строить классификацию с учетом представлений носителей фольклора. И в казачьей среде существует своя «классификация», нашедшая отражение в целом ряде выработанных практикой понятий13. В соответствии с этими представлениями, под казачьим фольклором следует понимать жанры, развивавшиеся и сохранявшиеся в среде воинов-казаков, в условиях похода, вне поселений. Мы в своем исследовании исходим из расширительной трактовки, относя к казачьему фольклору все бытовавшие и передававшиеся из поколения в поколение жанры. Их состав и соотношение со временем менялись и рассматриваются нами в том виде, как они представлены в источниках XIX – начала XX в. и полевых материалах второй половины столетия. За рамки исследования нами выведена инструментальная музыка, в армии развивавшаяся на профессиональной основе, а в станицах и хуторах лишь в незначительной части представленная народными наигрышами, в основной – фольклоризованными европейскими танцевальными жанрами. Специфика донского фольклора определяется разграничением жанров по функционированию во внешнем и внутреннем быту. Этот признак положен в основание дореволюционных песенных сборников, включая готовившийся к печати на протяжении полувека свод «Песни донских казаков» А. М. Листопадова. Выработанный на песенном материале, подход, как представляется, может быть применен и к системе в целом. В качестве генерального разделителя в этом случае выступает пространственная оппозиция внешний/внутренний. К жанрам внешнего быта должны быть отнесены исторические предания, устные рассказы, военные заговоры; исторические и лирические «молодецкие» песни, различные по форме (преимущественно протяжные разного уровня распетости) и маршевые пешего и конного строев (под шаг или аллюры коня). К жанрам внутреннего быта внеобрядовые – сказки, предания, легенды и былички, заговоры, связанные с лечебной и любовной магией; обрядовые приуроченные песни и речитации – календарные (зимнего и весенне-летнего цикла), семейно-бытовые (предназначенные детям песенки и приговорки, свадебные и похоронные песни и причитания), хороводные (игровые и плясовые) преимущественно приуроченные былинные (термин А. М. Листопадова) и балладные песни, лирические, различной тематики, духовные стихи и псальмы. Очевидно, что при таком делении нас не удовлетворяет повторяемость жанров в группах в результате подразделения их по бытованию. Однако, репертуар и художественно-выразительные средства обеих жанровых групп оказываются в значительной степени дифференцированными. Так исторически сложилось, что жанры внешнего быта стали средоточием самобытного, уникального начала донской культуры. Парадокс, однако, состоит в том, что именно через них в дальнейшем происходило его «размывание». Центральным элементом системы казачьего фольклора является песня. Высоко оцениваемая самими носителями, охватывающая важнейшие сферы жизнедеятельности, доминирующая количественно и качественно, она в наивысшей степени аккумулирует своеобразные черты донского фольклора. По данным исследований проведенных автором14, на начало XX века полковой репертуар исчислялся примерно тремя сотнями песен и был представлен распетыми бивуачными (около 200), строевыми периодической структуры (около 80) и полковыми плясовыми (выявлено около 40 наименований). Репертуар отдельного полка, как показывает изучение полевых опросных листов, был приблизительно вдвое меньше15. Бытовой репертуар можно приблизительно определить в границах 300–350 песен и речитаций. В наиболее «песенных» станицах в 70-е годы прошедшего XX века репертуар одного исполнителя мог исчисляться огромным количеством песенных образцов (до 500). В то же время записи прозаических жанров в пределах отдельных поселений представлены двумя–тремя десятками. Носителями этого пласта фольклора является не вся община, а ограниченный круг лиц. Подчеркивая высокий статус исторической песни, В. К. Соколова писала: «Отрывки из песен вставляются казаками в предания для подтверждения достоверности рассказываемого: „Про это и песня есть“»16. Песни внешнего быта и могут быть названы собственно казачьими. Весь корпус текстов «служивских» песен – исторических, эпических и лиро-эпических и собственно лирических – отмечен общностью поэтических приемов и принципов изложения. Разграничить их можно на условно «сюжетные» (с одним или двумя-тремя сюжетно-поэтическими мотивами), и «бессюжетные», построенные на принципе концентрации образного содержания. В отличие от Э. С. Литвин мы относим к сюжетным и «хроникальные», описательные17. Первая группа представлена историческими песнями, поводом к созданию которых послужили действительные факты истории. Стремление к конкретизации проявляет себя в детальном описании картины штурма, осады крепости, переправы и т. п. Эпическая обобщенность – в формульности поэтического языка и комбинаторности мотивов, способствующей абстрагированию от конкретных событий и персонажей, благодаря чему, по мнению Б. М. Путилова, в исторических песнях преодолевается сюжетная замкнутость раннего эпоса. Во вторую входят лирические и исторические песни, композиция которых основана «ступенчатом сужении образа». Цепочка символов и метафор придает им картинно-созерцательный характер, заменяющий действенность былин и баллад. Используемый в лирике для описания «лествицы чувств» (А. С. Пушкин), этот принцип высказывания в поэтике исторических песен применяется преимущественно для описания пространства18. Тексты песен обеих групп имеют открытый, незавершенный характер, что осознано исполнителями как особое качество недосказанности и неисчерпаемости песни: «песню до конца не доигрывают, жене всей правды не сказывают». С музыкальной стороны они характеризуются, в первую очередь, протяжностью – одним из высоко оцениваемых качеств, воплощающих неограниченность пространства: «Песня казачья – чтоб ни конца, ни краю не было»19. Наличие или отсутствие характерных композиционных признаков – вставок, повторов, обрывов слов – позволяет подразделить песни на периодические и непериодические («без колен» и с «коленами», «прямые» и «вилюжистые», поющиеся «почаще» и «пореже»). Первые восходят к напевам хороводных песен, вторые – к речитативно-декламационным жанрам эпоса и обрядового фольклора (причитаниям). С конца XVIII – и на протяжении XIX века возникает и расширяется репертуар строевых песен (кавалерийских и под шаг). Их структура определяется ритмами движения и новым силлабо-тоническим стихом. Широко распетые протяжные песни отходят в разряд бивуачных, исполняемых на отдыхе, «в офицерском собрании, при чистке оружия и уборке лошадей»20. В них возрастает вокальное мелизматическое и хоровое начало. На привалах исполняются и популярные плясовые, известные по сборникам с конца XVIII века. Распевая стихи современных поэтов, разрабатывавших казачью тему, казаки нередко «переинтонировали» музыку композиторов профессионалов и дилетантов (О. Козловского, А. Варламова, Е. Шашиной и др.) К оригинальным чертам казачьих песен следует отнести развитую форму полифонического многоголосия, ритмическую организацию и характер артикуляции. Характеристике многоголосия посвящен ряд обстоятельных исследований21. Выделяя самые существенные аспекты, отметим, что коллективное пение понимается исполнителями как «беседа», диалог, реализуемый в певческой форме. Отсюда установка на мелодическую и артикуляционную индивидуализацию и взаимную дополняемость (комплементарность) голосовых партий (включение и выключение голосов, прием прерывания ключевого слова на ударном слоге и перебивки текста в разных голосах). В ритмическом строении это, прежде всего, различные проявления симметрии (периодичности и зеркальности), в протяжных песнях проявляющиеся во временной пропорции предударной и заударной частей композиционной единицы. В строевых и полковых плясовых – взаимообусловленность динамических акцентов песни и движений всадника22, особые приемы огласовки текста, связывающие скандируемые слоги в непрерывную цепь («играть с зацепом») или имитирующие подскок («Казачьи песни с подскоком играются»)23. Для песен службы характерна гибкость и приспособляемость; чрезвычайно распространено бытование одной и той же песни в разных формах (бивуачной и строевой, под шаг в колонне и пляску), темпах и композиционных редакциях различного уровня распетости («покороче» и с «растяжками»). Еще один аспект соотношения поэтического текста и напева определяется принципиальной возможностью соединения одного текста с разными напевами, и, наоборот, одного напева с несколькими текстами. При этом существенной роли не играет возможное различие в ритмической организации, легко преодолеваемое необходимой «расстановкой» слов – сжатием или расширением стиха. Свойства комбинаторности выявляются, таким образом, и на уровне соотношения напева и текста. Весь корпус песен «службы» внутренне диффузен, поэтому песню как целостный феномен, с устойчивой взаимосвязью словесного и музыкального компонентов, выделить сложно. В то же время, в бытовой традиции песен с подобной постоянной корреляцией поэтического текста и напева довольно много. Ни бытовой, ни воинский репертуар, несмотря на существовавшие запреты на пение в службе домашних песен, замкнутостью не обладал, что особенно важно было для сохранения «служивского» после утраты им прямых функций. И в «службу» из дома попадали иногда песни, никакого отношения к ней не имеющие. Бытующие до наших дней эпические, лирические, сатирические и промежуточные жанры можно лишь условно отнести к не приуроченным, поскольку обстоятельства их исполнения все же вполне определенны: это время отдыха, прием гостей с застольем («беседа») или эпизоды праздников и ритуалов, называемые «гульбой». В этой части репертуара имеется группа жанров, предполагающих преимущественно мужское или смешанное исполнение. Таковы былинные, приуроченные в большинстве местностей к «каравайным обедам» или свадебному пиру, и эпические песни о зверях и птицах, звучащие при встрече родными жениха родителей невесты – «вечерних». Они представлены (суммарно) 14 сюжетами (в первом полутоме свода А. М. Листопадова помещено 65 записей, включая многочисленные варианты). В отдельно взятом населенном пункте (станице, хуторе) свою функцию сохраняли два–три подобных сюжета (например «Добрыня и Алеша» или «Отъезд Добрыни из дома», «Сватовство Ивана Гардиновича» – в гульбе, «Залетал-то бы, залетал млад сизой орел» или «Не пыль-то кура в поле подымалася» или «Сокол и Соколинка» при встрече «сватов»). Еще три–четыре находились в сфере памяти («Добрыня и Маринка», «Как и жил-то, был Микита» и др.). Практически весь этот репертуар сейчас относится к сфере памяти и исполняется по просьбе фольклористов, местных краеведов или других ценителей старины. К этой группе примыкают некоторые баллады – так называемые «вдовские» («Хоромы мои, хоромы высокие», «Из-под камушка, из-под белого») и исторические песни («Отчего Москва загоралася»). Балладный репертуар представлен общеславянскими, русскими и местными донскими сюжетами («Вдова и Дунай», «Дочка-пташка», «Мать детоубийца», «Как поехал королевич на дуваньицу», «Князь Волконский и девочка», «Бабочка зелье делала», «Татары шли ковылу жгли», «За донским казаком был большой погон»). Популярностью пользовались литературные баллады С. Т. Аксакова, В. В. Крестовского. Эпические и эпико-лирические (или лиро-эпические) тексты распеты преимущественно в протяжной форме. Лишь некоторые, несмотря на многоголосную форму существования, устойчиво сохраняют декламационную основу и ассоциируются в нашем представлении с северными старинами24. Своеобразие звучанию придает тембровое смешение. Если эпический текст поется на свадьбе, то каждая страта сохраняет свой тембровый стереотип: в отличие от практики женского пения «под мужчин», т. е. низкими «грубыми» голосами, здесь часто многоголосие приобретает ярусные черты, поскольку женские партии звучат в высоком регистре («тонкие голоса»). Особую группу эпоса составляют скоморошины («камарошные»), представленные классическими сюжетами – «Дурней», и вариантами «Птичьей свадьбы». Они фиксировались как в сказовой форме, так и в сочетающей прозаическое повествование, пение и говорной стих, пантомиму. Они входят и в мужской и в женский репертуар. Но более типичны для донской традиции песни-небылицы: «На дубу свинья гнездышко свила», «Как донские казаки рыболовнички», «А мы ноня гуляли», «Как кума то к куме в решете приплыла», «Как сидел комар на дубочку» и др. Записана и песня о скоморохах – «Ой, шли веселые, разговаривали». В небылицах игра формой используется как художественный прием, поэтому вполне логично предположить их профессиональное (скоморошье) происхождение. По стилевому воплощению этой группе близки бытующие в песенной формесюжеты демократической сатиры XVII в. (например, «Фома и Ерема»). Женские приуроченные песни не столь оригинальны как мужские и в основном повторяют соответствующие жанровые типы русской традиции (юго-западной, центрально-русской и северной). В колыбельных, причитаниях об умерших, свадебных песнях лишь иногда обнаруживается влияние мужской воинской культуры, проявляющееся во включении сюжетно-поэтических мотивов и синтаксических формул мужского фольклора, использовании местно-характерных песенных интонационных стереотипов. Семейно-обрядовые жанры одиночной исполнительской традиции представлены колыбельными, потешками, относимыми к материнскому фольклору, и причитаниями об умерших. Для первых типичен корпус текстов и напевов, известных на значительной территории. Если записи колыбельных и потешек нашли отражение в публикациях последних лет25, то причитания пока еще остаются в экспедиционных коллекциях. Поэтические тексты материнского фольклора по преимуществу бытового содержания. Мифопоэтическое начало проявляется в ключевых образах – носителях сна (коты, голуби). Таковы же и образы иного мира – «горы крутые», «леса темные». Напевы их по структурным признакам и мелодике можно подразделить на две группы – близкие песенным, стабильные и декламационные вариативные. Мобильность проявляется на уровне композиции (переход от периодичности к строфике, аморфности тирады) и ритмике напева. Наиболее типичны тексты с семи слоговым стихом (при варьировании число слогов сокращается до четырех–шести). Ритмический рисунок и господствующая мелодическая формула, опирающаяся на звукоряд терции с субквартой, широко распространены за пределами Дона как у славянских, так и у тюркских и финно-угорских народов. Часто колыбельные и потешки интонируют на один напев. В этом случае их жанровое различие с музыкальной стороны определятся особенностями артикуляции, т. е. лежат в сфере исполнительства. На Среднем и Верхнем Дону потешки поют на напевы прибасок или хороводных песен. В репертуар, предназначенный детям, нередко втягиваются другие жанры. Таковы прибаски под пляску – «Казак, казачок», «Ой, тюх, тюх, тюх», «А чу-чу, чу-чу, чу-чу» и др.; скоморошины и небылицы – «Сова моя совушка», «Посидите гости, побеседуйте» («На дубу свинья»). На Бузулуке в качестве колыбельной бытует баллада «Татары шли, ковылу жгли». Местные причитания об умерших фиксируются в экспедициях по преимуществу в виде так называемых поминальных. Во многих местностях исполнители не дифференцируют собственно погребальные («при покойнике») и поминальные («когда вспоминают»). Последние представлены характерным для большинства славянских традиций типом импровизационных причитаний нестабильной структуры. Поэтические тексты содержат типичный набор сюжетно-поэтических мотивов – дороги, утраты, заговорные («Расступися мать-сыра земля» и пр.). Широко используются приемы иносказания лирических песен. Наиболее типичны для донской традиции две редакции формульного напева. Один в объеме большой терции с субквартой (иногда трихорд расширяется до тетрахорда) – с поступенным слитным движением и равномерным произнесением слогов, по манере близок приговорам. Второй – более мелодичный, за счет распевания слогов и образования попевок вращательного характера и не периодического ритма, нередко с полуторным (гемиольным) отношением единиц. В записях имеются и не вполне обычные по интонационному строению причитания в пентатонике, типичной для донских песен. Календарные и свадебные обряды, как и закрепленные за ними фольклорные жанры, существуют сегодня в редуцированном, ослабленном виде. Календарные представлены зимними песнями обхода дворов и весенними хороводами. Все другие случаи функционирования песен в календарных обрядах являются результатом вторичной приуроченности. Зимние святочные песни известны в трех разновидностях: колядки с христианскими сюжетами (Северский Донец и правобережные хутора ст-цы Мигулинской), детские кумулятивные колядки «Скакал, скакал козлик» с начальным рефренным возгласом «Ой, калёда!» (Северский Донец и Дон у его устья, Хопер); песни с припевом «Щедрый вечер» («щедровки») западных славянских традиций (Северский Донец, нижнее и среднее течение Дона)26. Напевы и тексты аналогичны записанным собирателями на южнорусских и восточных украинских территориях (Слободская и степная Украина). Русская разновидность таусеней («таусинь, «той авсень», «товсень») зафиксирована от Чира вверх по течению Дона27. Этот вид обходных песен и в верховьях Дона известен далеко не повсеместно. Общей для всего донского ареала является лишь традиция обхода дворов, называемая в народе «Христа славить». Этот обычай описан, как распространенный в конце XVIII века, В. Д. Сухоруковым28. В качестве обходной песни мужчинами и детьми чаще исполняется тропарь «Рождество твое Христе боже наш», реже ирмос «Христос рождается» и кондак «Девая днесь»29. Напевы и тексты в целом сопоставимы с входящими в церковную службу, но не вполне идентичны им, как в порядке следования, так по содержанию. И дети, и взрослые искажают или вставляют отсутствующие в каноническом тексте слова. В некоторых поселениях, лежащих по течению Чира, православные прихожане интонируют одноголосную «дореформенную» версию напева тропаря, естественную для старообрядцев. Вождение хороводов связано, прежде всего, с весенним периодом. На Дону известны почти все формы хороводов: игры, хороводы-шествия (в великий пост), танки по улице и на месте, «карагоды» или «курагоды» с «припляской». Они приурочены к вечеринкам на зимних святках, к масленице, пасхальной неделе и «Красной горке», Троице. Игровые хороводы представлены общеславянскими разновидностями – «Просо», «На горе мак», «Дрема» – и русскими – «Плетень», «Ходит барин кругом карагода». Локальное распространение имеют «Олень», «Шла утица по бережку», «Грушица», «Черный баран», «Кострома» (верхнедонские станицы и хутора); «У перепелки головка болит», «Царь да по городу гуляет» (среднедонские). Преимущественно на Северском Донце зафиксированы «Конопля», «Краповое колесо». Танки характерны для Северского Донца и станиц и хуторов, расположенных вблизи его впадения в Дон. В отличие от актуальных и в наше время обходных календарных обрядов, хороводы сохранились частично, в основном в формах с «припляской», будь то ходовые танки или «курагоды». Игровые и «вечериношные» можно отнести к сфере памяти. Большая часть календарных и хороводных песен образуют одну музыкально-стилистическую группу. Их напевы строятся по типу «сцепления» контрастных мелодических ячеек. Некоторые «таношные» песни Северского Донца, входящие в свадебный обряд сближаются по мелодике с его песнями. «Карагодные» песни, в силу участия в них мужчин и доминирования их мелодического и темброво-фактурного стереотипа, сближаются с воинским «ядром» традиции. Свадебные обряды и входящие в них песни продолжают жить.В пределах одного населенного пункта бытует до двадцати напевов с групповым прикреплением текстов – от двух-трех текстов с песенными, до 50–70 с припевочными Обширный свадебный репертуар трудно соотнести с какой либо коренной русской традицией. Аналогии в объеме песенного материала обнаруживаются скорее в южных переселенческих. При сравнении с другими традициями свадебных песен, относящихся к контактным обрядам, совпадения обнаруживаются на западных русских территориях и на белорусском и украинском пограничье. Прощальные песни, связанные с обрядами отчуждения невесты от родного дома и своей половозрастной группы (с текстами акцентного строя) соотносятся с иным ареалом – средне- и северно-русским. Общеславянские и русские свадебные песни имеет на Дону разную локализацию. Так свадебные прощальные песни акцентного строя (типа «Ты река ли, моя реченька», «Расшаталась в поле грушица», «Как по морю, морю синему») зафиксированы в поселениях, расположенных по Чиру и лежащих выше его впадения в Дон. Западнее обозначенной границы они практически не встречаются. Исключения («Вечер, вечер, вечеришнички») воспринимаются как отдельные вкрапления. Для донской свадьбы характерны многочисленные величальные песни и припевки, по текстам совпадающие с их верхневолжскими и северными аналогами. По напеву же они весьма необычны и оригинальны. Достоянием донской традиции были и «невестины» или «ночушечные» песни («А за морем утица воскрикнула», «Ой, по морю, морю синему»– Лебедушка, «Черная галочка на раките сидела» и др.). Их уникальность в узко локальном бытовании, индивидуализированном напеве, связываемом с одним текстом и стилистическими признаками протяжных песен (наличие словообрывов, вставок, ладовой переменности, широкий диапазон и др.). За пределами Дона свадебные песни подобного типа фиксировались фольклористами в ульяновском Заволжье. В современной свадьбе утрачены почти все эпизоды и музыкально-поэтические жанры, связанные с семантикой перехода невесты из девиц в молодицы (причитания, прощальные песни девичника, «ночушек» и посада). Во всех районах Дона в виду этого свадебный обряд приобрел праздничный характер, сродни славянским ритуалам «веселья». Особенно ощутимо это проявляется в составе песенных жанров, где доминируют различного рода припевки с шести- и восьми слоговым цезурированным стихом (так называемые тирады), широко известные в репертуаре восточных, южных и западных (поляков) славян и «контактные» песни, сопровождающие действие двух родов, направленные на сближение. Если попытаться ответить на вопрос, что же придает местным женским песням особый колорит, мы должны отметить процесс мелодического «переинтонирования» и особенности ведения слова. Это особая форма орнаментального «растягивания» слога, называемая в народе «переливом», включение в распевы размашистых квартовых и квинтовых ходов, иногда тенденция к расслоению голосов, с выделением верхнего. Перечисленные признаки (как и отмеченная общность поэтического языка) позволяет в известной мере сблизить в стилевом отношении репертуар внешнего и внутреннего быта. Среди прозаических жанров более индивидуализированы исторические и топонимические предания. Изучением исторических занимались Ф. В. и Т. И. Тумилевич. В их трудах разработаны две тематические группы, связанные с фигурами Ермака и Степана Разина30. Еще сохраняются в памяти носителей традиции предания о Петре I, носящие характер так называемых исторических анекдотов. Таковы «анекдоты» (термин информантов) о Я. П. Бакланове31, о Пугачеве и Потемкине32, о Петре I и казаке Пядухе. Последний был зафиксирован еще в конце XVIII в. Е. Кательниковым33: «…Во время плытья его величества по Дону в нашем городке становился на квартире у Чебачихи. Из бывших с ним людей одному приказал государь стрелить через Дон по утке, плавающей под задонским берегом. Но тот ее не застрелил. Государь потребовал, нет ли кого из наших, кто бы с такого расстояния убил утку. Вызвался молодой казак по прозванию Пядух и из пищали убил утку не целившись. Тогда государь сказал: „Исполать, казак! Хотя и я убью, но только поцелюсь“. Пядух умер в 1795 г.; он жил около 100 лет»34. К анекдотам могут быть отнесены и объяснения кличек жителей донских станиц, помещенные в издании «Фольклор Дона и Кубани» (1938) и книге В. Н. Королева «Старые Вешки» («Бугай», «Лапша», «Чапура», «Козлы»)35. Экспедиции фиксируют устойчивое бытование топонимических преданий, объясняющих название тех или иных памятных мест. В ст-це Николаевской записано предание о «Манькиной бешеной яме» или «Манькиной коловерти», о Мариновском (ст-цы Мариинской – Т. Р.) монастыре; в ст-це Раздорской о Петровской гавани острова Поречного; в ст-цах Нагавской и Жуковской об их происхождении. Многочисленны предания о курганах, о переносе поселений на другие места. Промежуточной формой между преданиями и устными рассказами являются сказы о действительных событиях казачьей и советской истории донского края36. Одни, возможно в силу хронологической близости освещаемых событий, носят подчеркнуто документальный характер («Точилина гора», «Тарас»). Другие являются переработкой традиционных преданий («Лазоревые цветы» и «Как девка на войну ходила»)37. Устные рассказы, представляющие собой переработку фрагментов литературных произведений, исторических трудов, школьных и иных учебников, в среде казаков были чрезвычайно популярны. Они были не только принадлежностью дореволюционного военного быта, но активно бытовали в годы Великой отечественной войны. Часто пересказываются страницы книги П. Н. Краснова «Картины былого тихого Дона» и других работ известных донских историков. Они стали вторичными источниками зафиксированных когда-то устных рассказов38. И в наши дни этот жанр сохраняет свое значение, с той лишь разницей, что публичное чтение сменилось рассказом в кругу друзей. Довольно прочно удерживаются в сознании носителей заговоры (включая воинские). Они достаточно полно представлены в публикациях и полевых записях39. Носители традиции именуют их «молитвами». Поэтические приемы и стилистика заговоров во многом определяются адресатом и обстоятельствами исполнения. Простейшие из них, предназначенные детям, примыкают к коротким жанрам материнского фольклора: Кукуш, кукуш, На тебе ячмень; Чего хочешь, Того купишь. Купи себе топорок, Руби себе поперек40. Некоторые заговоры ближе обрядовым фольклорным текстам (1), другие возникают на основе молитв (2): Течет речка с восхода на запад, Смывает все коренья, все каменья, Все желтые пески. Смой с раба божия … Скорбь-тоску, искус, переполох, Великую сухоту-кручинушку; Из буйной головы, из сердца попечение, Из душ помышления, Из резвых рук, из резвых ног, Из желтой кости, из белой кости; Из семидесяти семи жил и поджилок, Из всех ноготков и подноготков; Из быстрых очей, С слухменных ушей; Из белых зуб и мягких губ, Из быстрых глаз. Изыди, изыди, изыди! Где ветер не веет, Где солнце не греет, Там тебе быть единой На пещаном море На безводном месте41. Мать божия, пресвятая Богородица Над престолом стояла, Господа Бога просила: Господи, помоги, господи, Выгнать хвитинку из головы, Из рук, из ног, из всех костей, Из красной крови, из желтой кости У рабе божьей … Спаси ее, господи, от худого часу, От дурного глаза казачьево, Бабичьево, ребячьево, девичьево; Спаси и сохрани ее, господи!42 Сказочный репертуар зафиксирован по-видимому лишь частично43. Наиболее полно отражены в публикациях сказки казаков-некрасовцев44. Среди сказочных сюжетов записанных в экспедициях, прежде всего волшебные и бытовые сказки – «Ивашечка», «Гуси-лебеди», «Сестрица Аленушка и братец Иванушка», «Казак и смерть». Немногочисленны сказки о животных – «Орел и карга», «Лисичка-сестричка и волк». Единичны записи оригинальных сюжетов, сочетающих черты разных жанров и содержащих атрибуты восточных сказок. Один из таких примеров «Турей и Басанда»45, бытовавшая в хуторах по Чиру. Подавляющее большинство донских сказок текстуально совпадает с записями из различных областей России (в частности, южных). Идентичность донской традиции проявляется в именовании персонажей казаками и казачками, в использовании реалий социальной организации (круг, атаман), диалектных названий птиц, животных, растений, и пр. И в наши дни сохранятся традиция сказывания с интонационной дифференциацией персонажей, передаче прямой речи напевным говорком. Самобытны малые жанры фольклора – пословицы, поговорки, тосты. В них отразились любовь к родному краю, жизненные обстоятельства, природа общинных и межличностных отношений, обрисован казачий характер: «Казачья воля была на бранном поле, а в дому, хоть надевай суму», «Слава казачья, да жизнь собачья», «Песню до конца не доигрывают, жене всей правды не сказывают», «Казак – редиска: сверху красный, в середке – белый» и т. п. В поговорках формулируются жизненные принципы, фиксируются различные наблюдения: «Не говори того, о чем не спрашивают», «Тот не казак, что в Дону не тонул и Ермака в попочку не целовал» (имеется в виду памятник Ермаку в Новочер касске – Т. Р.). Откликом на современное движение возрождение казачества стали такие иронические поговорки: «Проехал в поезде „Тихий Дон“, значит казак», «Казак – это состояние души». Оригинальные тосты связаны в основном со старым казачьим бытом: «Здравствуй, царь-государь, в кременной Москве, а мы казаки на тихом Дону», «Здравствуй, Войско Донское снизу доверху и сверху донизу» и др. Легенды представлены в основном христианскими сюжетами о чудесных явлениях и видениях. Таковы рассказы А. М. Селезневой о поиске умерших мужа и сына на том свете («как душа смотрела ад и рай»), о явлении Христа на виноградном кусте46. Любопытно бытование в устной форме древнерусских апокрифов, повестей и других христианских текстов. Ф. В. Тумилевич зафиксировал у казаков-некрасовцев устную версию «Повести о бражнике»; фрагменты житий святых и «Апокалипсиса» используются в духовных стихах. Духовные стихи и псальмы являются общим достоянием всего населения Дона – старообрядцев и православных пореформенной доминирующей конфессии, русских и украинских крестьян. В репертуаре преобладают тексты позднего пласта, часто литературного происхождения, созданные в XVIII–XIX вв. Ввиду письменного и устного способа существования (распространенность рукописных и печатных сборников) стихи сохраняют связь с церковной певческой традицией. Особенно характерно это для старообрядцев белокриницкой иерархии, интонирующих тексты на глас в декламационной манере (так называемые самогласны осмогласия знаменного распева). Православные официальной православной конфессии поют преимущественно псальмы, имеющие корни в украинско-польской культуре. Фольклоризованные напевы и тексты обнаруживают широкие аналогии в русской культуре47. Донской фольклор в двух его составляющих – песне и прозаических жанрах – обладает образно-поэтической и сюжетной общностью. Это прослеживается при сравнении колыбельных и лирических воинских песен быличек и преданий и былинных и исторических песен. В целом система жанров донского казачьего фольклора сопоставима с системой жанров русского фольклора. Сходство проявляется в составе жанров и представляющих их разновидностей, в формах эпоса, в оппозиции мужского и женского репертуара и исполнительских стереотипов, в народной терминологии. Исключение составляет святочный цикл календаря, с его щедровками и псальмами, некоторые хороводы, эпизоды свадьбы и связанные с ними песни западного, славянского происхождения. Своеобразие можно видеть в способе деления репертуара: бытующий вне поселений – на походе, в службе – и домашний (внутреннего быта). В отличие от принятого для русской и других родственных культур подразделения жанров на приуроченные и не приуроченные, в казачьей культуре сложились две субсистемы, включавшие названные группы и в принципе функционировавшие раздельно. Между ними не существовало непреодолимой преграды. Из «службы» песни попадали в домашний быт, из мужского репертуара – в женский, но казачья воинская песня была и остается интегрирующим началом традиции. В донской культуре сохраняется уникальный по составу и огромный по объему корпус военно-исторических песен, не знающий себе равных ни в одной из русских региональных традиций. Доминантные исполнительские стереотипы сложились в воинской среде и воздействуют на все жанры, в исполнении которых принимают участие мужчины. Однако, и в по природе женских (колыбельных, свадебных), как и в семейной и календарной обрядности, в той или иной мере проявляется воинское начало и связанные с ним формы выражения. Казачий фольклор развивался под сильным воздействием письменной культуры. Здесь христианская и древнерусская литература, церковное певческое искусство, жанры профессиональной вокальной и инструментальной музыки, поэзия. На протяжении XVIII – XIX веков, с включением донских казаков в состав частей русской армии происходит ассимиляция форм вокальной и инструментальной военной музыки и усвоение общеармейского репертуара. Оригинальное, неповторимое в казачьем фольклоре постепенно размывалось и оттеснялось в сферу интерпретации, исполнения, манеры. В настоящее время и эта сторона казачьей культуры испытывает сильное давление искусственно сформированных стереотипов так называемого профессионального «народного» исполнительского искусства. Примечания 1 Астахова А. М. Вопросы изучения донской былины // Народная устная поэзия Дона. Ростов н/Д, 1963; Рудиченко Т. С. Об архаических мотивах в былинных песнях донских казаков // История и культура народов Предкавказья и Северного Кавказа: проблемы межэтнических отношений. Ростов н/Д, 1999; Соколова В. К. О некоторых особенностях казачьих исторических песен // Народная устная поэзия Дона; Литвин Э. С. Русская историческая песня первой половины XIX века // Исторические песни XIX века. Л, 1973; Кабанов А. С. Многоголосие и ритмика протяжной песни донских казаков // Проблемы взаимодействия самодеятельного и профессионального художественного творчества. Сб. науч. трудов. М., 1982. Вып. 110; Дигун Т. В. О ритмическом и мелодическом строении донецких протяжных песен // Традиционное народное музыкальное искусство восточных славян (Вопросы типологии). Сб. трудов. Вып. 91. М., 1987. 2 Листопадов А. М. Песни донских казаков: В 5 т. М.: Музгиз, 1949–1954; Песни донского казачества / Сост. и вступит. статья И. Кравченко. Сталинград, 1938. 3 Листопадов А. М. Указ соч. 4 Песни донских казаков, напетые А. И. Каргальским / Запись и сост. А. Мехнецова и В. Бахтина. Л., 1979; Казачьи песни: Любимые казачьи песни и романсы. Народные песни донских казаков Волгоградской области // Русская традиционная культура. Альманах. 2` 98; Былины: Русский музыкальный эпос / Сост. Б. М. Добровольский и В. В. Коргузалов. М., 1981; Гилярова Н. Н. Голоса Хопра. Книга для взрослых и детей. М., 2001 и др. 5 Фольклор Дона и Кубани: Сб. первый. Ростов н/Д, Ростовское обл. кн. изд-во, 1938; Народное творчество Дона. Ростов н/Д, 1952; Донские сказы и сказки / Сост. Б. С. Лащилин и В. Г. Головачев. Сталинград, 1947; Русские народные сказки казаков-некрасовцев / Собраны Ф. В. Тумилевичем. Ростов н/Д, 1958; Как у Дона у реки… Ростов н/Д, 1952; Тумилевич Т. И. Исторические предания о Ермаке. Ростов н/Д, 1992; Атаман Платов в песнях и преданиях. М., 2001. 6 Путилов Б. Н. Некоторые общие проблемы истории казачьего фольклора // Народная устная поэзия Дона (Материалы научной конференции по народному творчеству донского казачества. 18–23 декабря 1961 г.). Ростов н/Д, 1963. С. 21. 7 Пропп В. Я. Жанровый состав русского фольклора // Русская литература. 1964. №4. С. 58. 8 Гиппиус Е. В. Программно-изобразительный комплекс в ритуальной инструментальной музыке «Медвежьего праздника» у манси // Теоретические проблемы народной инструментальной музыки (Музыкальный инструмент и инструментальная музыка) / Ред.-сост. И. В. Мациевский. М., 1974. С. 73; Земцовский И. Песни-баллады // Советская музыка. 1966. №4. С. 89; Колпакова Н. М. Русская народная бытовая песня. М.-Л., 1962. 9 Путилов Б. Н. Указ соч. Там же. 10 Проблемы «Свода русского фольклора». Русский фольклор, XVII. Л., 1977. 11 Аникин В. П. Система фольклорных жанров // Восточнославянский фольклор: Словарь научной и народной терминологии. Минск, 1993. С. 308. 12 Хорнбостель Э. М., Закс К. Систематика музыкальных инструментов // Народные музыкальные инструменты и инструментальная музыка: Сб. статей и материалов в двух частях. М., 1987. Ч. 1. С. 229. 13 Рудиченко Т. С. Народные представления о пении и музыке и классификация казачьего фольклора // Музыка устной традиции: Материалы 3-ей международной конференции памяти А. В. Рудневой. М., 2002. 14 Рудиченко Т. С. Певческая традиция донских казаков: к проблеме самобытности. Дис. … канд. искусствоведения. Ростов н/Д, 1995. Приложение. 15 Рудиченко Т. С. Певческая традиция донских казаков: к проблеме самобытности. С. 26. 16 Соколова В. К. Указ. соч. С. 70. 17 Литвин Э. С. Указ. соч. С. 18–19. 18 Рудиченко Т. С. Некоторые аспекты организации пространства в традиционной культуре донских казаков // Возникновение казачества и становление казачьей культуры. Ростов н/Д, 1999. С. 72–73. 19 ПЗА в ст. Николаевской Константиновского р-на Рост. обл. в 1993 г. Инф. П. Н. Лесниченко 1928 г. р. 20 ПЗА в ст. Краснодонецкой Белокалитвенского р-на Рост. обл. Инф. М. А. Адамов 1894 г. р. 21 Рудиченко Т. С. О песенной традиции родины А. М. Листопадова (К вопросу о многоголосии донской казачьей песни // Традиционное и современное народное музыкальное искусство: Сб. трудов. Вып. 29. М., 1976; Кабанов А. С. Многоголосие и ритмика протяжной песни донских казаков // Проблемы взаимодействия самодеятельного и профессионального художественного творчества: Сб. науч. трудов. Вып. 110. М., 1982; Дигун Т. В. О многоголосном строении протяжных песен Северского Донца // Традиционное народное музыкальное искусство и современность (Вопросы типологии). М., 1982 и др. 22 Рассмотрению этого вопроса посвящена глава упоминавшейся диссертации автора. 23 ПЗА в Ростове н/Д в 1993 г. Инф. С. И. Садчиков 1957 г. р. 24 См. № 79–82 в издании: Былины. Русский музыкальный эпос. М., 1981. 25 Около полутора десятков записей А. С. Кабанова и Т. С. Рудиченко опубликовал в своем собрании Г. Науменко; 10 – Н. Н. Гилярова (Науменко Г. Детский музыкальный фольклор. В 2 ч. Ч. 1. Колыбельные, пестушки, потешки, прибаутки, сказки, календарные песни. М, 1999; Гилярова Н. Н. Голоса Хопра. Книга для взрослых и детей. М., 2001. 26 Листопадов А. М. Песни донских казаков М., 1953. Т. 4. №151–154. 27 Там же. № 155; Гилярова Н. Н. Указ. соч., №27–32 28 Сухоруков В. Д. Общежитие донских казаков в XVII – XVIII в. Новочеркасск, 1893. 29 См.:Гилярова Н. Н. Голоса Хопра. № 26. 30 Тумилевич Т. И. Исторические предания о Ермаке. Ростов-на-Дону, 1992. 31 Краснов П. Н. Картины былого тихого Дона. М., 1992. Т. 2. С. 91. 32 ПЗ Т. Чахаловой в ст-це Жуковской Дубовского р-на Ростовской обл в 1979 г. Инф. Т. А. Егоров 1943 г.р. 33 Е. Кательников. Историческое сведение Войска Донского о Верхне-Курмоярской станице. Новочеркасск, 1886. Записано также в ст-це Николаевской от Я. А. Фролова 1915 г.р. 34 Цитируется по изд.: Донские казаки в походе и дома. Ростов н/Д, 1991. С. 32. 35 См: Народное творчество Дона. Ростов н/Д, 1952. С. 271–274; Королев В. Н. Старые Вешки. Ростов н/Д, 1990. В ст-це Николаевской записано предание о Манькиной «бешеной яме» или «Манькиной коловерти», о Мариновском монастыре; в ст-це Раздорской о Петровской гавани острова Поречного; в ст-цах Нагавской и Жуковской об их происхождении. Многочисленны предания о курганах, о переносе поселений на другие места. 36 Донские сказы и сказки / Сост. Б. С. Лащилин и В. Г. Головачев. Сталинград, 1947; Как у Дона у реки… Ростов н/Д, 1967. 37 Как у Дона у реки… 38 Образцы рассказов о Платове помещены в недавно вышедшем сборнике «Атаман Платов в песнях и преданиях» (М., 2001). 39 Проценко Б. Н. Духовная культура донских казаков. Заговоры, обереги, народная медицина, поверья, приметы. Ростов н/Д, 1998. 40 ПЗА в 1994 г. в х. Пухляковском Усть-Донецкого р-на Ростовской обл_ Инф. Исаева А. К. 1911 г. р. 41 ПЗ О. Романова в х. Водянском Шолоховского р-на Ростовской обл. в 1984 г. 42 ПЗ О. Романова там же, тогда же. 43 Фольклор Дона и Кубани. Сб. первый. Ростов н/Д, 1938; Народное творчество Дона. Ростов н/Д, 1952. Сказки, опубликованные в двух книгах В. Когитина фольклорными записями не являются и представляют собой авторские произведения, созданные на основе бытующих на Дону сюжетов (Казачьи сказки: В пересказе В. Когитина. Волгоград, 1992; В. Когитин. Сказки-пересказки. Волгоград, 1996. 44 Русские народные сказки казаков-некрасовцев. Собраны Ф. В. Тумилевичем. Ростов н/Д, 1958. 45 ПЗА в 2002 г. в ст. Боковской. Инф. Н. И. Вечеркин 1958 г. р. 46 ПЗА в 1991 г. в х. Ведерниковском. Инф. А. М. Селезнева 1909 г. р. 47 Рудиченко Т. С. Духовные стихи донских старообрядцев // Христианство и христианская культура в степном Прелкавказье и на Северном Кавказе. Ростов н/Д, 2000.