Календарь

«  
  »
П В С Ч П С В
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31
 
 
 
 
 
Яндекс.Метрика

Жизнь казаков-безпоповцев

Опубликовано на форуме ВС участником под ником "Бузулук"

Данный материал представляет собой извлечения из тетради воспоминаний Синёва Ивана Лукича (1911 -1974?), казака ст. Глазуновской. Ни редактированию, ни исправлениям не подвергалось ни одно слово. Выборку из воспоминаний провел А.В.Фирюлин, казак ст.Ярыженской Всевеликого войска Донского.

 Посвящается памяти Владимира Ивановича Синёва. В.И.Синёв был казаком до мозга костей. И как я считаю, принял героическую смерть настоящего казака. Будучи тяжело больным, он попросил своего племянника привести его на панихиду по жертвам расказачивания, после панихиды его не стало. 

  

 «Хутор, где я родился, где прошло мое детство и юность, называется Чигонаки 2 ( это потому, что в районе трое Чигонак). Откуда такое название я не знаю, хотя пытался  несколько раз узнать. Никто из старожилов не мог мне объяснить. Хутор расположен в живописной местности на довольно пойменной речной террасе р.Медведицы, большая часть которой во время половодья затопляется. (сам того не ведая, И.Л.Синёв объяснил название хутора, т.к. Чигонаки обозначают заболоченное место, болото. - А.Ф.).

Сам хутор, утопая в зелени садов, не имеет никакой планировки. Очевидно, каждый строил свой курень  и надворные постройки в облюбованном для усадьбы месте, не считаясь ни с чьим мнением, лишь бы ему было удобно. Отдельные части хутора имеют свои названия: центральная часть называется «Хутор», «Заерик» ( расположенный за ериком ), «Прогон», «Карповка», «Мужичья улица» и др.. В хуторе были большие левады, принадлежащие богатым казакам: Сысоевым, Точилкиным, Быкадоровым. Почти в центре хутора находится большое озеро «Муруг», густо заросшее чаканом, кугой и лещугом. Синей лентой, окаймляющей хутор с ю.-в. и с ю. растянулось озеро Отрог. Не более, чем в 200 саженях от берега Отрога, на высоком холме стоит наш курень – дом, в котором я родился и провел свое детство. Своим рождением я внес невыразимую радость в семью. Еще бы, ведь до меня родились три девочки – мои старшие сестры и поэтому все ждали меня с тревогой. Говорят дедушка мой, Петро Григорьевич, когда ему сказали, что родился мальчик, истово перекрестился и со слезами радости на глазах произнес: «Слава Тебе, Господи. Услыхал милостивец наши молитвы». Затем, стесняясь, стыдливо вошел в горницу, где находилась роженица и орудовала еще бабка- повитуха, склонился в низком поклоне перед роженицей и, почему-то шепотом сказал: «Спасибо тебе, Анисья, за казака. Береги его пуще своего глаза». И вышел, плотно закрыв за собой дверь. Радовался не один только дедушка, безмерно доволен был и отец, он теперь вполне доказательно мог утверждать свою полноценность и отвергнуть сложившуюся репутацию отца девчонок.

По старообрядческому уставу, на седьмой день после рождения строгий старик-уставщик, Гаврил Ефремович Моисеев, окрестил меня. По святцам дали мне имя Иван, что нравилось всем. Мама так и сказала: «Слава Тебе, Господи, что имя выпало хорошее, не какой-нибудь Карпо, али Сидор, Сусой али Архип». Словом, моим рождением довольны были все.

По ночам я часто подолгу орал, мешая спать всем. Это очень беспокоило дедушку, он говорил маме, что она, наверное, не накормила или спеленала неправильно.

- Не может он кричать без причины, ни с того, ни с сего, так за здраво живешь.

- Незамай, поорет, - говорила мама, - вырастет, хорошо песни будет играть, песенником будет, Батюня.

- Дура ты, Анисья, пра дура. Ну, а ежели грызь в пупке наживеть, ды после всю жизнь мучиться будет, это как? Этого нельзя допустить, он должен быть здоровым казаком, хорошим защитником Веры, Царя и Отечества, иначе ему и родиться не следовало бы. Нет уж, Анисья, пуще глаз его береги, помни, с тебя спрос.

В семье был заведен строгий порядок. Дедушка – патриарх семьи, был весьма строг и его побаивались все и во всем повиновались.

Прародитель (предки) дедушки более 300 лет назад бежал на Дон из-под Москвы, от преследования царского правительства за раскол. Здесь, на Дону, в одном из скитов осели наши предки старообрядцы. Для них характерна была огромная приверженность к старинным религиозным обычаям, доходившим до фанатизма.

Среди старообрядцев было несколько сект, а службы отправляли в молельном доме, под руководством уставщика, обычно благообразного старика, лучше других знавшего службы.

Утром, после сна, умывшись, обязательно молились. Был заведен порядок такой: перед едой и после еды – тоже молились, отходя на сон вечером – тоже. У каждого был черный халатик, облачившись в который становились на молитву. Молитв мы знали много, из них наиболее постоянные: «Боже милостивый, буди мне грешному», «Отче наш», «Достойно есть яко востину» и др.. Входя в дом соседа, обязательно сотвори молитву и поздоровайся, если утром, то говорят: «здорово ночевали», если днем – «здорово дневали» и т.п. Перед тем как напиться, обязательно перекрестись и скажи: «Слава Тебе, Господи Иисусе Христе». Для тех, кто не принадлежит к нашей секте, нельзя подавать воду напиться из кружки, из которой сами пьем, для этого имеется специальная кружка или ковш. Установлено было 3 дня в неделю постные: понедельник, среда и пятница, 4 дня – скоромные: вторник, четверг, суббота и воскресенье. В постные дни не употребляли никаких жиров мясомолочного происхождения, однако, масло растительное разрешалось. У нас оно было конопляное и гардальное (горчичное), разрешалось употреблять в пищу рыбу. Рыба у нас была постоянно, и свежая, и сушеная, и засоленная. В эти дни в рацион нашей пищи входили сухие фрукты, из которых готовили: галушки, кулагу, взвар (компот), зимой – квашенная капуста, помидоры, картофель, чаще в мундире, нередко по утрам блины с растительным маслом, бурсачки с соком из семян тыквы, щи варили с капустой, картошкой, пшеном, луком и квасом, заправляли растительным маслом, а то и совсем постные.

В скоромные дни – молоко, и молочные продукты, молочная каша или молочные галушки, нередко саламата с молоком и сметаной. В воскресенье нередко резали курицу или утку.

С нами детьми, Батюня, как мы звали дедушку Петра, был всегда строг. Очень набожный, придерживался старой веры до фанатизма. Нам не позволял даже играть с детьми – сверстниками нашими, если они были «церковными», т.е. не староверами – беспоповцами. И, Боже, упаси, если кто из нас ослушивался и играл с ребятишками, с которыми он не разрешал. Дедушка тогда устраивал пристрастный допрос. Спрашивал: «Не пили ли воды из кружки?» И случись, что кто из нас играл с ребятишками, с которыми запрещалось, и пил у них воду из их кружки или ковша, то он нес наказание. Дедушка всегда говорил, что кто пил воду из кружки церковников, он опоганился. За это он сам наказывал розгами, заставлял кланяться ему в ноги, просить прощения и накладывал епитимью – 10 земных поклонов каждое утро в течение недели с просьбой к Богу простить прегрешение (Господи Исусе Христе, прости меня грешного).

Каждый день дедушка сам по утрам выстраивал нас на молитву, и мы молились перед образами, кланяясь, то в пояс (поясные поклоны), то в пол (земные поклоны). Молитв мы знали много, каждый день в нашем репертуаре были: «Отче наш», «Боже милостив буди мне грешному», «Достойно есть яко воистинно», «Богородица дево радуйся» и др.. Молились также организованно перед каждой едой и после еды, а также перед сном грядущим. Батюня не терпел безделья, сам он всегда чем-нибудь был занят, чаще всего целый день, не заходя в курень. Иногда сапожничал (или как у нас гутарили – чеботарил, он неплохо шил сапоги и другую обувь).

Экономическое состояние нашего хозяйства было середняцкое. У нас было 2 лошади (причем один конь – строевой, на котором редко работали), 2 коровы, десятка полтора овец, 2 головы молодняка крупного рогатого скота, куры, утки, гуси.

Батюня терпеть не мог быков и говорил о них так: «Бык не конь, на нем не поскачешь…». К лошадям относился  любовно. Лошади у него всегда были в порядке. Он их часто чистил скребницей, щеткой и суконкой.

Казак до мозга костей, к иногородним, которых у нас называли мужиками, относился с пренебрежением. Гордился званием донского казака и нас мальчишек называл тоже казаками. С самого раннего возраста, с того времени, как только мы умели говорить, он учил нас, чтобы мы на вопрос: «Ты чей?», - отвечали: «донской казак Синёв Иван (Павел, Евдоким) Лукич». Рассказывал нам о храбрости казаков, о их ловкости, об умении джигитовать, о лихих скачках казаков, об их доблестных подвигах в войне с турками, французами и др., а казачьих предводителей – атаманов - наделял невероятными качествами. И мы знали о Скобелеве, Платове и др., что они были непобедимыми, что никакие войска не могли устоять против казачьей лавы. Мы гордились тем, что мы казаки, рано осваивали искусство верховой езды и даже пытались сделать несложные элементы джигитовки.

Поучали нас ежедневно чистить лошадей, а летом купать. И мы любовно расчесывали гриву коню, хвост, стирали пыль. Я рано научился держаться на коне без седла и даже садился на стригунов верхом, которые нередко сбивали меня. Рассказывал нам Батюня и о том, как казаки, вызванные на усмирение бунтовщиков, разгоняли их, защищая батюшку царя. Фанатически был предан царю и называл его не иначе, как царь-батюшка. В горнице у нас был большой портрет царя Николая 2, а стенки шкафа оклеены портретами царской семьи – вся августейшая царская семья.

Когда царь отрекался от престола, необходимость которого была вынужденной для него стечением обстоятельств в развивающейся революции, наш Батюня искренне плакал, был в полной растерянности и повторял: «Как будем жить без Царя, без батюшки нашего помазанника Божьего?»

Батюня терпеть не мог пьянства и курения табака. Я сколько помню, никогда не видел ни в каких компаниях, где пьянствовали казаки. Один случай запомнился мне, хотя мне было в ту пору не более 6 лет. Папаня Лука Петрович без спросу, без разрешения Батюни, привел компанию человек 5 казаков, в их числе был и атаман – Астах Тимофеевич Устинов. Батюня был раздражен таким нарушением субординации, как это, не испросив позволения у него, отец привел компанию, чтобы выпить, хотя день был праздничный. На виду у всей компании Батюня ударил отца и потребовал, чтобы отец мой просил прощения у него. Папаня встал на колени перед дедушкой и в большом смущении перед компанией попросил простить его и заверял, что вперед такое никогда не повторится – «Прости меня, Батюня, ради Христа». Дедушка обозвал его мерзавцем, сукиным сыном, приказал встать, затем достал из кармана кожаный кисет, вынул из него серебряный целковый и приказал: «Беги к Марфутке Шебашихе, возмешь у нее «казенки» и быстрей – одна нога там, другая – тут, чтобы тебя люди не ждали долго». Извинился перед атаманом и всей компанией, сел на мерина и уехал в лес.

Никому не позволял курить в комнате. Даже заседателю из окружной станицы Усть – Медведицкой, когда он заезжал к нам, не разрешал курить в комнате, хотя подобострастно у нас угощали его чаем с сахаром и вареньем.

Дедушка был честен, воровства не терпел, осуждал его строго, и нас воспитывал в таком же духе. Если случалось, что кто-нибудь у нас, а чаще всего я, все-таки с друзьями залазил в чужой сад, Батюня предварительно выпоров, приводил меня к хозяину сада, заставлял на коленях кланяться в ноги хозяину и попросить прощения.

В праздничные дни зимой дедушка с молодыми увлеченно играл в шашки (бабки) и в «шара» - игра наподобие современного хоккея, только без коньков. А летом дедушка с удовольствием играл в лапту.

А когда началась война, отец ушел на своем строевом коне в белую армию, по настоянию дедушки. Когда отец слабо попытался возражать и хотел «отвиляться» от службы в белой армии, или как тогда называли в кадетах, дедушка вспылил, обругал его, назвал дураком и заявил: «Прокляну, если не пойдешь служить, защищать Дон». Батюня не мог примириться с тем, что мужики получают землю на Дону и будут пользоваться одинаковыми правами с казаками. Он не мог и в мыслях допустить, чтобы казаки потеряли все привилегии и во всем сравнялись с мужиками. Потому он так папаню провожал в белую армию и пригрозил проклятием, если бы он не пошел. Отец подчинился и служил в белых казачьих войсках писарем сотни. И за то, что он служил в белых, он в первые годы советской власти лишался права голоса. Правда, не надолго, но все-таки это отразилось впоследствии и на нас, нам было заказано учиться в ВУЗах. По этой же причине мне было отказано в приеме в сельскохозяйственный Урюпинский техникум.

 

В рукописи существуют комментарии сестры – Меланьи Лукиничны Синёвой, интересные тем, что из них видно, как сложилась судьба после гражданской их отца, но нет упоминаний о дедушке, очевидно, что он не пережил войны:

 

«…А Лука Петрович с семьей по большой глупости вступил в коммуну им. Ленина, это была такая «коммуния», которую надо было «на корню изничтожить», потому как в массе были одни лодыри и разгилдяи. Потом эта коммуния распалась, и мои родители вышли из нее, лишившись прекрасного поместья с домом. Но старенький домишко им дали и паршивенькую коровенку Катьку».

 

Ценность данного материала в том, что это воспоминания о быте казаков-старообрядцев из первых рук, а не чьи-то пересказы либо уже отрывочные сведения. Здесь дана яркая и целостная картина истинного казачьего быта, к сожалению, начавшего разрушаться уже до революции, что видно из сравнения фигур Батюни и саморасказаченного Луки Петровича. Придерживающегося традиций только под отцовским давлением. Возможно, не будь революции, перемены в быту и прогресс тоже бы привели к расказачиванию, но это было бы бескровно и не так трагично. Вероятно, но я думаю, что именно, сопротивление насильственному уничтоженью Казачьего Духа и позволило ему сохраниться до наших дней. Но это лишь мое мнение.