Календарь

П В С Ч П С В
 
 
 
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
Яндекс.Метрика

Глава 20

На путях к Крымской. — Страдания  казачьей массы. — Муки командного состава. — Новороссийское предательство. 
 
В чрезвычайно тяжелом положении оказалась Дон­ская армия после того, как 6—9 марта 1920 г. красным удалось разрезать на две части казачьи силы за р. Ку­банью. 4-й Донской корпус, как отмечено выше, ото­рвался от своей армии и отступал вместе с Кубанцами в общем направлении на Туапсе; остальные силы Донармии и десятки тысяч беженцев были втиснуты в сравнительно узкий проход, ограниченный с юга Кав­казскими горами, а с севера прикубанской низменно­стью, покрытой плавнями и лиманами. 
 
В районе расположения Донармии, с востока на запад, как тонкие нити, тянулись две дороги — же­лезная и грунтовая, связывающие станицы Афипскую, Северскую, Ильскую, Холмскую, Ахтырскую, Абинскую и Крымскую. Так как командование армией, по тем или иным причинам отказалось от возможности отвода хотя части войск и беженцев через перевалы на Джубгу и Геленджик, Донская армия и многотысячные вереницы Донских беженцев, под незначительным давлением большевиков с Востока, могли продвигаться только на запад по этим двум дорогам, пересекавшим многочи­сленные речки, текущие с юга на север, с гор в доли­ну р. Кубани. 
 
Уже одни эти неблагоприятные природные усло­вия значительно усилили бедствия и без того измучен­ной массы людей, оставивших Родной Кров, чтобы не попасть под власть большевиков. 
  
Физические и моральные страдания отступавших увеличивались еще и тем, что почти стотысячная мас­са их не могла найти для себя в вышеназванных ста­ницах достаточного количества продовольствия, а так­же фуража для лошадей и скота.... 
 
«Помню первый переход от станции Афипской до станции Ильской, помню этот серый, пасмурный день», рассказывает один из очевидцев этого отступления. «Иногда начинался дождь. Поезд (командующего Дон­ской армией, прим. Ред.) шел черепашьим шагом: нель­зя было продвигаться быстрее, потому что линия же­лезной дороги была запружена сплошной массой телег, пешими и конными людьми. Ехать по грунтовой Дороге возле железнодорожной линии было почти невоз­можно, так как липкая, засасывающая грязь быстро обессиливала лошадей. Паровоз то и дело издавал предупредительные свистки. С крутой насыпи телеги сво­рачивали направо и налево... То и дело раздавался су­хой треск: это вагоны цеплялись ступеньками за те­леги, которые ломались, крошились, переворачивались... 
 
«Из окон поезда можно было наблюдать потрясаю­щую картину. Вот растянувшийся на несколько верст калмыцкий беженский табор. Не мало калмыков пе­ремерло по дороге. Много обозов их было захвачено большевиками. Но уцелевшие шли и шли на юг...  
Истощенные, заморенные бескормицей лошади между ни­ми огромные, забрызганные грязью, исхудалые верблю­ды тяжело шагают по дороге... 
 
...«Вперемешку с калмыцкими шли обозы донских беженцев, войсковые части. Лошади пришедшие с Дона, уже окончательно были истощены непосильной борьбой с грязью. 
— «Куда они идут, что с ними будет?!! 
«Поезд продвигается вперед. На большой телеге, в которую запряжено четыре лошади, лежат несколько больных, очевидно, тифозных. Несмотря на долгие, не­однократные свистки паровоза, телera идет вплотную с рельсами, потому что свернуть с насыпи в грязь не решается; нельзя объехать и шедшие впереди запряж­ки. Лошади начинают биться, телега опрокидывается, больные раскатываются с высокой насыпи в разные стороны... 
«Кто может передать, какие страдания пережива­ют, эти несчастные беженцы! Что думает эта женщина с детьми, возле которой на телеге лежит труп мужчины, очевидно, мужа. Телега опрокидывается. Женщина и Детишки беспомощно стоят возле нее... 
 
«Куда ни посмотришь — беженцы и беженцы.... Они растянулись на много десятков верст... И ведь все это голодные люди, так как хлеба достать вот уже в течение недели нельзя. В поезда на стоянках то и дело являются голодные и умоляют дать им хоть кусок хле­ба… 
 
«На дороге постоянно попадались брошенные, поломанные телеги, кибитки. Их хозяева, не исключая женщин и детей, ехали на неоседланных лошадях. Валяются полузасосанные грязью лошади, верблюды»... (Раковский. В стане белых, стр. 208—211) 
 
Глубоки и сложны были причины, вследствие ко­торых Донская казачья армия, перед тем в 1918 и 1919 годах освобождавшая от красных обширную Донскую территории, наводившая страх на новых московских самодержцев, теперь попала в невыносимо кошмарные условия безостановочного, унылого, тяжелого, бесцель­ного, а потому и бессмысленного отступления по го­лодному Закубанью. 
 
В кровавых лапах ненасытной советской Москвы вновь мучились, вольнолюбивые Донские станицы с двухмиллионным казачьим населением, а за Кубанью стотысячная масса вооруженных и невооруженных Донцов тоже переживала тяжелую драму. 
 
Как рядовая казачья масса, так и казачьи офице­ры, до крайних пределов, физически и духовно, были измучены за время Мировой войны и особенно в те­чение последних двух с половиной лет войны с большевиками. В течение этих шести лет Казачество не оставалось в роли простого наблюдателя великих событий. Оно само, всей своей казачьей массой, явилось активнейшим уча­стником и смелым бойцом в величайшей в истории борьбе народов и общественных классов, когда оружием и кровью разрешились сложнейшие социальные и нацио­нальные вопросы на обширной территории Европы и Азии, когда само Казачество в чрезвычайно сложной обстановке внутренней и внешней стихийной борьбы искало самого себя, искало свое, казачье место среди народов, как бы вдруг пробудившихся к самостоятель­ной государственной жизни после вековой русской не­воли. 
 
За свою неподготовленность к историческому эк­замену, за свои ошибки Казачество платило дорогой ценою крови, хозяйственного разорения и тягчайших духовных и физических мук... 
 
В течение двухсот лет используемое для государ­ственных целей России, усыпленное русскими светски­ми и церковными «просветителями», Казачество в 1917 г. стало поспешно раскапывать свое историческое прош­лое, чтобы с ним связать свое настоящее, чтобы на твердом фундаменте исторической традиции построить свое будущее. 
 
Тысячи различных вопросов вдруг стали перед ка­заками на фронте и в тылу. Усиленно работали казачьи головы, часто бились казачьи сердца... Сложнейшее сплетение различных вопросов в 1917 г. казаки разре­шали на фронте, на станичных собраниях; на областных, фронтовых и общеказачьих съездах. 
 
В скрытых в свое время от полицейского русского ока казачьих книгах, в пыльных архивах и в Войсковых музеях казачьи патриоты торопливо искали каза­чье прошлое. Как бы совсем забытое, совсем, казалось, похороненное и невозвратное, это Казачье прошлое вдруг снова возродилось. Появились выборные казачьи Круги и Рада, появились Войсковые Атаманы, в руки коих Казачество вручило войсковые булавы, как сим­вол независимой казачьей государственности, старой казачьей силы и славы. Над атаманскими дворцами вновь затрепетали государственные войсковые флаги. Государственный казачий ум подсказал и необходи­мость общеказачьего государственного объединения и установления добрососедских отношений с иными народами. 
Но, не выдержало Казачество духовного боя... Ка­заки пошли за различными русскими партиями и груп­пами. Сами выборные казачьи Атаманы не устояли на высоких казачьих постах и склонили свои головы пе­ред русскими генералами. Казачья булава зашаталась в слабых атаманских руках, привыкших вытягиваться «по швам» перед русскими властями. 
 
Затуманились головы казачьи, неровно и нервно бились казачьи сердца. Разбрелось Казачество по чу­жим лагерям. В это упадочное время зимы 1917—1918 г. много упорства, героизма и доблести было проявле­но отдельными бойцами, как на фронте политической, так и вооруженной борьбы. Но эти герои, защитив казачью честь и старую славу, естественно, не смогли защитить Казачьи Края от нашествия превосходных сил красных завоевателей. 
 
Таким образом, сначала только духовная русская победа над казаками, в конце концов, привела и к фи­зическому порабощению Казачества.  Но большевистс­кие расстрелы, грабежи и насилия скоро пробудили ка­зачью массу, и она поднялась против насильников и, организованная казачьей военной и гражданской ин­теллигенцией, выгнала большевистские войска за преде­лы Казачьих Земель. 
 
Однако скоро политическая неподготовленность ка­зачьих верхов и низов наложила свою черную печать на казачье освободительное движение. В течение 1918 г. Казачество не сумело поставить перед собою единую казачью цель борьбы, не сумело объединить свои силы для достижения той цели, не создало объединенной ка­зачьей власти для планомерного и целесообразного использования военных сил и экономических ресурсов Казачьих Земель и установления таких отношений с соседними народами, которые бы облегчили ведение успешной борьбы с северным соседом. 
 
На переломе 1918—1919 г. Казачество снова как бы склонило свою голову перед Россией: на Дону, на Ку­бани и на Тереке в Войсковые Атаманы были избраны русские генералы казачьего происхождения: Богаевский, Филимонов и Вдовенко, а казачьи вооруженные силы попали в руки ген. Деникина. 
 
Казачья война за освобождение Казачьих Земель от; русского красного владычества была подменена рус­скими белыми и их неразумными союзниками из каза­ков войною Казачества за установление деникинских порядков на огромной территории, населенной русским народом. Война четырехмиллионного, хотя чрезвычай­но храброго и доблестного, Казачества против 70—80 миллионной массы русского народа на русской терри­тории была просто непосильной для Казачества. К тому же, и само Казачество, в своей массе, как изве­стно, и не собиралось воевать за идеалы «белого» дви­жения. 
 
Все это привело к моральному разложению Каза­чества, к основательному и чрезвычайно пагубному подрыву его сил, ибо в ряды казаков проникло созна­ние, что их обманывают, что казаков, против их воли, стараются вывести на «московскую дорогу». 
 
И рядовые казаки, и близкие к ним офицеры чув­ствовали, что делается что-то неладное, что на казачь­их правящих верхах не все в порядке. Но, почти бес­прерывные бои, связанные со сложными маневрирова­ниями полков, дивизий и корпусов, нужды и перипетии повседневной боевой жизни просто не давали ка­закам и офицерам физической возможности для все­стороннего обдумывания происходящих политических и военных событий. К тому же, на фронте недоставало информации о том, что в действительности происходи­ло на казачьих верхах. 
 
Казачество имело своих выборных руководителей государственной жизни, внутренней и внешней полити­ки — Войсковых Атаманов, Войсковые Круги и Крае­вую Раду. Эти выборные казачьи власти своей недаль­новидной политикой, часто вследствие непонимания происходящих событий, совершили целый ряд непопра­вимых ошибок: это они, волей иль неволей, в 1918— 1919 годах избирали в Войсковые Атаманы сторонников России и русского «белого» движения; это они одобрили соглашение с «белыми» и подчинение Дени­кину казачьих вооруженных сил; это они допустили, что сношения с иностранными государствами попали исключительно в руки пришлых русских; это они своим авторитетом выборности и многоголовой непогреши­мости заглушали в 1919 г. оформление открытого самостийнического движения среди казаков... 
 
Даже июньское 1919 г. убийство председателя Ку­банской Краевой Рады Н. С. Рябовола, даже ноябрь­ский переворот на Кубани и повешение А. И. Кулабухова не всколыхнули решительно казачьи парламенты и не всех сдвинули с ранее занятой позиции соглашательской политики с Деникиным. 
 
Казачья масса глухо волновалась.. Недовольство пробегало в рядах офицерства. Среди Кубанцев созда­лось «зеленое» движение, как проявление, хотя и пас­сивного, но все же вооруженного протеста против той официальной политики, которую вели выборные казачьи власти. Это массовое недовольство официальной казачьей политикой на Кубани вылилось в бурных за­седаниях Кубанской Краевой Рады, а общеказачье не­довольство вырвалось наружу на первых заседаниях Верховного Круга Дона, Кубани и Терека 5—12 ян­варя. 
 
Но, скоро казачьи громы снова утихли. Казачество, как заколдованное, снова пошло с Деникиным. 
 
Обанкротившийся русский вождь тянул казаков... в Крым. 
 
Как свидетельствуют объективные данные, Донская армия даже в то время, когда она безостановочно от­ходила все далее на юг по территории Кубани, не ду­мала о возможности перехода в Крым, а значит, не­нужным был и ее отход к Новороссийску. 
 
Выше было отмечено ясное мнение командира 3-го Донского корпуса ген. Гусельщикова, говорившего, что «в Новороссийск идти — это значит быть потоплен­ным в море»... Было отмечено мнение генерал-квартир­мейстера Донской армии полк. Кислова, высказывавшегося против ухода в Крым и отмечавшего, что казаки «говорят о возможности отступления в Грузию и даже в Персию, но не в Крым, куда стремятся только офице­ры» (глава ХVI). Начальник оперативного отделения Донской армии полк. Добрынин подчеркивает ту же мысль: «Необходимо указать, что рядовое казачество, решив идти куда угодно, часто говорило о Грузии, Армении, Персии и Турции, но почти никогда не слышно было среди казаков разговоров о Крыме». (Добрынин. Борьба с большевизмом, 1921. Прага, стр. 108). 
 
Несмотря на все это, Донскую армию вытянули на неприемлемое для казаков «Крымское» направление. 
 
Естественно, все те причины, благодаря которым Донская армия после двухлетней упорнейшей и крова­вой борьбы, принуждена была оставить Родную терри­торию; все страшное и кошмарное, что претерпела эта армия во время тяжелого отступления с Дона на Кубань; те невыносимо тяжелые условия, в которых оказалась она за р. Кубанью на «крымском» направлении, — все это было причиною глубоких страданий казаков. 
 
Невольно перед каждым казаком поднимались во­просы: что делать дальше? Как помочь Родной Земле освободиться от «красных»? Как развязаться с «белы­ми»? Где выход? 
Позади были два страшных года ужасной борьбы, годы подъема и упадка духа. Позади остались родные станицы, семьи, ковыльные степи, широкие поля... 
 
Впереди — горы, добровольческий Новороссийск, море и опасный Крымский мешок... Позади — красные, оголтелые победители... Впереди — неизвестное буду­щее, в лучшем случае — новая игра в «союз» с опо­стылевшими «белыми»... 
 
Кругом — Кубанские станицы и хутора, перепол­ненные «зелеными» Кубанскими казаками с их неясной и неопределенной программой дальнейшей борьбы... 
 
Невольно опускались сильные казачьи руки, пол­ная кошмарных мыслей и неразрешимых вопросов склонялась голова, болело сердце, тускнели смелые степные очи... 
 
И неудивительно, что «то и дело поступали (в штаб Донской армии) сведения о том, что отдельные люди, а иногда и (Донские) части переходили к «зеленым», возвращались от них, захватывались в плен, уходили из плена. Смелость и предприимчивость «зеленых» до­ходили до того, что, например, в двух верстах от шта­ба армии семь зеленоармейцев стали на дороге, где про­езжали обозы и даже части, и начали разоружать про­езжавших, отправляя их к себе в горы... Многие бес­прекословно подчинялись этому требованию и покор­но уходили в горы по указанию зеленоармейцев... По­ложение осложнялось еще сознанием его безвыходно­сти, полным отсутствием планов и перспектив»... 
 
...«Обстановка девятого и десятого марта носила чисто «майнридовский» характер. Кругом происходила страшная путаница, виновниками которой были зеле­ные... Помню — девятого марта возле штаба я встретил офицеров и казаков, которые явились сообщить о том, что их Черкасский полк, расположенный в Холмской, недалеко от штаба (армии), стоявшего в Линейной, пе­решел на сторону зеленых... 
 
...«Штаб Донской армии так же, как и каждая во­инская часть, был со всех сторон окружен зелеными... В Крымской выяснилось, что пребывание в горах самым тяжелым образом отразилось на Донской армии. Про­ходя через зону зеленых, армия оказалась окруженной со всех сторон... Зеленые расслоили Донскую армию, окончательно дезорганизовали ее тыл. Воинские части, потерявшие надежду уйти от большевиков, то перехо­дили к зеленым, то оказывали им пассивное сопротив­ление, то снова уходили и двигались на Новороссийск. Одно время казалось, что главная масса Донской ар­мии превращается в зеленых. В Крымской, например, командир 2-го корпуса, ген. Сутулов, официально доложил, что две бригады его Корпуса перешли к зеле­ным. Потом выяснилось, что так оно и было, но, побы­вав у зеленых, переговоривши с ними, ознакомившись с обстановкой, бригады снова ушли вслед за войска­ми» (Раковский. В стане белых, стр. 212—219). 
 
Не меньшие муки переживал и командный состав. Как это было и в других Войсках, в мирное время ка­зачьи офицеры своими заботами и трудами воспитывали казачью боевую массу; они, вместе с рядовыми ка­заками, перенесли все тяжести Мировой войны и на­ступившей потом еще более тяжелой войны против большевиков; казачьи офицеры разделили с армией все муки отхода с Родной Земли. 
 
Казачий! командный состав, за редкими исключения­ми, добровольно пошел за Деникиным. Когда в 1918— 1919 годах кубанские самостийники добивались уста­новления прямых сношений между Казачеством и ино­странными государствами, права распоряжения новорос­сийским портом, Донской Атаман и донское командова­ние не только не поддержали Кубанцев, но оказались всецело на стороне Деникина. Отбитый Кубанскими ка­заками у большевиков Новороссийск остался в руках добровольцев. 
Теперь Донские генералы сами оказались в поло­жении простых и бессильных просителей перед Деники­ным и его генералами, бесконтрольно распоряжавши­мися новороссийским портом и всеми транспортными средствами. 
 
После отступления Донской армии за р. Кубань Дон­ское командование добровольно отказалось от ведения самостоятельной акции; был отброшен план похода на Дон, в то же время Донское командование не организо­вало отвода войск и беженцев через перевалы Шабановский и Бабича на Джубгу и Геленджик на Черно­морском побережье, как не было сделано попытки са­мостоятельного отхода Донской армии на Таманский полуостров. 
 
Положившись всецело на Деникина, командующий Донской армией, надо полагать, надеялся, что признан­ный им главнокомандующий сделает все, как для спа­сения Донской армии, так и для обеспечения возмож­ности дальнейшей борьбы. Однако, Донское командо­вание вскоре разочаровалось в своих надеждах на Де­никина и его помощников. 
 
Сначала командующий армией не понимал, почему из штаба главнокомандующего не поступает никаких сведений в то время, когда Донармия совершала свой крестный путь, направляясь в район станицы Крымской. Только по прибытии 11 марта в эту станицу ген. Сидорин, к своему ужасу узнал, что Добровольческий кор­пус, которому общей директивой была поручена охра­на нижнего течения р. Кубани и путей на Таманский полуостров, оставив позиции, отошел к Новороссийску, и что большевистские войска уже заняли не только нижнее течение Кубани, но вошли и в гор. Анапу. 
 
11 марта в штабе Донской армии, в ст. Крымской, была получена из штаба Деникина телеграмма, гово­рившая о том, что «в виду изменившейся обстановки на фронте — отход на Тамань невозможен». 

К этому времени Донармия и массы беженцев по­дошли уже в район станицы Крымской. Если в то вре­мя невозможно было перейти в общее наступление про­тив большевиков, то все же Донская армия, при неко­тором усилии, еще могла обеспечить для себя и для беженцев пути отступления:  
а) на юг по шоссе через перевал Бабича на Геленджик,  
б) на Таманский полу­остров, для чего требовалось предварительно отбросить на правый берег р. Кубани те большевистские части, которые у станиц Варениковской и Троицкой успели пе­реправиться на южный берег этой реки;  
в) был открыт путь на Новороссийск. 
 
Однако, в то время все внимание донского коман­дования было направлено только к Новороссийску куда еще 8 марта, как сказано выше, из штаба Донской армии была послана особая Комиссия (глава ХVIII). 
 
Какое отношение со стороны Деникина и его при­ближенных встретила эта Комиссия в Новороссийске? Перед тем, как перейти к рассмотрению документаль­ного ответа на этот вопрос, припомним некоторые факты из недавнего прошлого. 
 
При рассмотрении событий казачьей истории 1917—1920 годов и вопроса о взаимоотношениях Каза­чества и русского «белого» движения, в соответствую­щих местах было отмечено:  
а) что Деникин, которому в оперативном отношении были подчинены и казачьи вооруженные силы, именно казачьим Корпусам, обык­новенно, давал самые трудные и наиболее ответственные задачи на фронте;  
б) что и дома, и за границей рус­ские имели обыкновением приписывать русскому ору­жию казачьи победы над большевистскими войсками; 
в) что в действительности вожди «белого» движения и их казачьи приспешники обманывали казаков, стараясь их славные полки использовать для достижения своих контрреволюционных и единонеделимческих целей; 
г) что даже в январе 1920 г. сам ген. Деникин, Донской Атаман А. Богаевский и командующий армией ген. Сидорин, стремясь сломить волю Верховного Круга, вся­чески уверяли казаков в чистоте и высоте патриотиче­ских стремлений Деникина и его добровольцев, уверя­ли в их неизменно добром, сердечном и даже, любов­ном отношении к Казачеству, что вообще русские будто бы по братски делили с казаками и радость и горе... 
 
Теперь казачья армия и десятки тысяч Донских бе­женцев, благодаря ошибкам одних и предательству дру­гих, попали в самые трагические условия. Донское ко­мандование, так много и упорно поработавшее над тем, чтобы казачьи вооруженные силы удержать под вла­стью Деникина, очевидно, верило, что этот последний честно и добросовестно выполнит взятые им на себя обязательства. 
 
Председатель вышеназванной Донской Комиссии, ген.-лейт. барон Майдель, через два дня после перехо­да Новороссийска в руки большевиков, 16 марта 1920 г., за Нр. 83, уже в г. Феодосии, подал ген. Сидорину рапорт «о новороссийских событиях». В этом рапорте, между прочим, говорится следующее: 
«Согласно Вашего приказания, 8-го марта Комис­сия под моим председательством, в составе членов: ге­нералов Ивана и Константина Калиновских и полк. Доб­рынина, отбыла вечером из Афипской в Новороссийск для организации и поверки подготовительных работ по эвакуации Донской армии с Таманского на Керченский полуостров (задания этой Комиссии, определяемые здесь ген. Майделем, расходятся с определением зада­ний этой же Комиссии, зафиксированных в журнале военных действий Донской армии, цитированном выше, примечание Ред.). К утру 9-го марта мы продвинулись только на один перегон. Вечером 9-го были в Крым­ской, где встретили ген. Кельчевского (начальник шта­ба Донармии), возвращавшегося из Новороссийска. «Ген. Кельчевский подтвердил решение отхода Донской армии на Тамань, но уже тогда говорили, что все решения запаздывают и что это решение тоже при­нято поздно. Мнение это подтвердили слухи, ходившие по станции, что Варениковская переправа сдана, что конница Барбовича (генерал из Добровольческого кор­пуса ген. Кутепова)... отходит. 
 
«Всемерно проталкивая поезд, мне удалось дойти до Новороссийска утром 11 марта. Немедленно мы представились Атаману... Атаман сообщил: 1 
) движе­ние на Тамань отменено, так как красные уже в Анапе,  
2) полк. Апостолов до сего времени являлся предста­вителем Дона в Эвакуационной комиссии и он осве­домлен о состоянии плавучих средств,  
3) средства эти малы, но ожидают прихода. 
 
«Совместно с Атаманом Комиссия направилась к ген. Деникину... В вагон главнокомандующего вошел сначала Атаман, потом пригласили нас. Первоначально ген. Деникин принимать нас не хотел. 
 
«Прием был крайне сухой. Разговор имел расплыв­чатый характер и сводился, примерно, к следующему:  
1) движение на Тамань невозможно, так как красные в Анапе и двигаются на Абрау-Дюрсо... С отменой та­манской операции, Комиссии, по прямому назначению, делать нечего.  
2) Донцы, большинство, а Кубанцы в особенности (утверждал Деникин) не желают драться, а при таких условиях невозможно управление и вы­полнение директив. Единственно сохранили боеспособ­ность части корпуса ген. Кутепова и было бы неспра­ведливым, если плавучие средства были отняты у тех, кто дерется, в пользу тех, кто драться не желает. Об­щее число людей у ген. Кутепова ген. Деникин ис­числял в 17.000 человек (на фронте числилось около 9-ти тысяч, прим. Ред.). Во всяком случае, тех, кто бу­дет драться, вывезут (утверждал Деникин).  
3) Вече­ром возрос (об эвакуации) будет обсуждаться. 
 
«На эти намерения главнокомандующему было доложено, что охрана левого фланга и путей на Тамань не лежала на Донской армии, и потому ее нельзя ви­нить в том, что противник в Варениковской и в Анапе. Поэтому ответственность за неисполнение директив не лежит на Донской армии. 
 
«Ген. Иван Калиновский доложил:  
1) Лавина обо­зов и беженцев, масса конных и пеших людей, которых мы видели из окон вагона, подходит к Новороссийску и зальет город. Необходимо их остановить во что бы то ни стало, иначе наступит анархия. Ген. Деникин ска­зал, что будут приняты меры по силе наличных средств.  
2) Как начальник снабжений Донской армии, он (ген. Калиновский) докладывает необходимость теперь же принять меры обеспечения фуражом и довольствием тех, кто пойдет вдоль берегов на юг. На Новороссийск пой­дет около 50.000 людей, относящихся так или иначе к Донской армии, и около 50.000 беженцев. 
 
«По окончании разговора, около 14 часов, я и ге­нерал Иван Калиновский пришли в вагон связи глав­нокомандующего, прося вызвать штаб Донской армии на провод. Связи не было. Мы проехали в город, что­бы видеть ген. Вязьмитинова (председателя Эвакуационной комиссии при Деникине, прим. Ред.), не его не застали. Вернувшись в вагон связи, все-таки провода не получили — не отвечал вокзал. 
 
«Тогда я отправился на вокзал, чтобы перегово­рить с Вами (с командующим Донской армией, прим. Ред.) оттуда... Двигаясь на вокзал, я увидел, что го­лова лавины уже вкатывается в город... 
 
«Телеграф был страшно загружен и около двух ча­сов я добивался Крымской. Мне сказали, что Ваш поезд на первом разъезде от Крымской к Новороссийску. Туда прямого провода не было; попытка переговорить через Крымскую не удалась, почему пришлось ограничиться посылкой Вам телеграммы, где кратко освещалась об­становка и я просил Вас немедленно прибыть в Ново­российск. 
 
«С вокзала я направился в вагон главнокомандую­щего на заседание. От прочих членов комиссии в это время поступили сведения, что наличный тоннаж отдан корпусу Кутепова, что идет погрузка имущества (доб­ровольческих) частей, включая параллельные брусья и ломаные столы что у судов стоят караулы. 
 
«Эти сведения были доложены Атаману, причем решено было настаивать немедленно распределить спра­ведливо и поименно суда. 
 
«Совещание было бесцветное. Выяснилось, что от Анапы — Абрау-Дюрсо угроза преувеличена. На запрос Атамана о распределении судов и необходимости точно указать, кому какие суда (драться спокойно смогут только тогда, когда будут знать, что суда есть и посад­ка обеспечена) — определенного ответа не было дано и указано, что это дело Эвакуационной комиссии (пред­седатель ген. Вязьмитинов). Заседание этой комиссии назначено на 8 часов вечера следующего, дня». 
 
О чем говорит вышеприведенная часть рапорта ген, Майделя? 
 
Во-первых, целых два дня потребовалось на то, чтобы Донская комиссия из ст. Крымской могла до­браться до Новороссийска.   В эти же дни начальник штаба Донской армии ген. Кельчевский, формально считавшийся и военном министром  Южно-Русского правительства при ген. Деникине, передвигался из Но­вороссийска в Крымскую. «Около станции Тоннельной броневая площадка, на которой я ехал», рассказывает Кельчевский, «сошла с рельс благодаря тому, что на­встречу шел огромнейший обоз бригады Барбовича, входившей в состав Добровольческого корпуса.    По нашим расчетам, эта бригада должна была находиться у переправы через Кубань, расположенной возле станицы Варениковской, а между тем, она двигалась уже через Тоннельную. Это означало, что переправа никем не защищалась, что фактически добровольцы не защищали участка, который им был дан, и находились да­леко в тылу, двигаясь вместе с громаднейшими обоза­ми беженцев. Я ехал девятого и десятого марта, при­чем мимо меня на Новороссийск промчался грандиозный поезд командира Добровольческого корпуса ген. Кутепова, который везли четыре паровоза» (Раковский. В стане белых, стр. 199). 
 
Железнодорожным движением распоряжались русские, потому представителя казачьей армии Просто сбросили с дороги в сторону, чтобы очистить путь для огромнейшего обоза конной бригады Добровольческого корпуса, спешившего в Новороссийск. 
 
Председатель Донской комиссий и начальник ар­тиллерии Донской армии ген. Майдель тоже принуж­ден был «всемерно подталкивать поезд», чтобы с трудом в течение двух дней пробираться в Новороссийск. Однако, по той же дороге на Новороссийск просто «про­мчался грандиозный поезд» Кутепова. 
 
Как видно из рапорта ген. Майделя, ген. Деникин сначала просто не хотел говорить с Донской комиссией, состоявшей не из ненавистных для него казачьих са­мостийников, а из старших и заслуженных офицеров Донской армии, так же, как и Деникин, любящих Россию, всемерно поддерживавших «белое» движение и, в меру своих сил, боровшихся против казачьих само­стийников. 
 
Когда же Деникин и принял эту казачью Комис­сию, то этот «прием был крайне сухой» и «разговор имел расплывчатый характер»... 
 
Так русский главнокомандующий встретил пред­ставителей Донской армии, в то время, когда эта армия и все Донское Казачество переживали тягчайшие дни невыносимых моральных и физических мук, когда пре­данное Войско Донское мучилось под красной русской властью, а его армия и беженцы терзались на тернистом пути на Новороссийскую Голгофу. 
 
Даже разумные победители в войне враждующих го­сударств не относятся к побежденным и попавшим в плен так надменно и высокомерно, как отнесся Дени­кин к этой Комиссий, имевшей задачей облегчение по­ложения Донцов, перед тем в течение двух лет сражавшихся против большевиков, а еще раньше неоднократ­но стяжавших славу во внешних войнах России, кото­рую теперь хотел репрезентовать новый неудачный Иван Калита — Деникин. 
 
Во время этого же разговора с Комиссией Деникин оскорблял Донскую и Кубанскую армии, приписывая им нежелание; сражаться против большевиков, хотя сам он знал и прекрасно понимал, что именно он и его сле­пые казачьи сторонники своей неразумной политикой погубили казачье освободительное движение, вымота­ли казачьи души, подточили, казачьи силы... 
 
Хорошо знал Деникин и то, что именно он сам заблаговременно приказал своим, генералам-казакам поскорее отводить казачьи армии к берегам Черного моря с целью перевозки в Крым и что эти генералы старательно выполняли эту его директиву. Одни гна­ли Кубанскую армию и 4-й Донкорпус на Туапсе» а другие — тянули Донскую армию на Новороссийск. 
 
К глубокому сожалению, ни рядовое казачье офи­церство, ни тем более казачья масса тогда ничего не знали о том, какое черное, неслыханное предатель­ство, совершалось за их спинами. 
 
Во время разговора с членами Донской комиссии Деникин прекрасно знал, что именно его Доброволь­ческий корпус, за несколько, дней перед тем, бросил нижнее течение р. Кубани, без боя пустил большевиков на Таманский полуостров и в район гор. Анапы - в тыл Донской армии; что в момент встречи Дени­кина с Донской комиссией Добровольческий корпус был занят исключительно вопросом погрузки на па­роходы и мерами, обеспечивающими его эвакуацию. 
 
И при этих условиях, Деникин, дабы хотя как-ни­будь оправдать бегство «добровольцев», осмелился утверждать, что будто бы «единственно сохранили бое­способность части корпуса ген. Кутепов и было бы несправедливым, если бы плавучие средства были отняты у тех, кто дерется, в пользу тех, кто драться не желает»… 
 
Уже заграницей ген. Деникин, во многих случаях перекручивая историю, замалчивая многие, неприятные для себя, факты и выдавая за правду то, чего в действительности не было. Написал «Очерки русской смуты», изданные в пяти томах. О факте действитель­но постыдного, в первой своей стадии скрытого от донского командования, поспешного ухода Доброволь­ческого корпуса с линии р. Кубани к Новороссийску, ген. Деникин распубликовал в этих «Очерках» сле­дующее: 
«Движение на Тамань с перспективой новых боев на тесном пространстве полуострова, совместно с ко­леблющейся казачьей массой смущало Добровольцев. Новороссийский порт влек к себе неудержимо и по­бороть это стремление оказалось невозможным. Кор­пус ослабил сильно свой левый фланг, обратив глав­ное внимание на Крымскую - Тоннельную, в направле­нии жел.-дор. линии на Новороссийск» (т. V-й, стр. 334).  
 
Даже большевики смеются над такими писаниями Деникина. Один из большевистских исследователей прошлых событий по поводу этих утверждений Дени­кина написал следующее: «Ослабление это выразилось, проще говоря, в обнажении участка под Варениковской с отходом снявшихся частей в район Крымской путь к Раевской — Новороссийску» (Б. Майстрах. Маныч – Егорлыкская - Новороссийск. 1929. стр. 156). 
 
В то время, когда Деникин восхвалял боеспособ­ность Добровольческого корпуса, Донская комиссия, в полном согласии с правдой, констатировала, что в дей­ствительности «наличный тоннаж отдан корпусу Кутепову, что идет погрузка имущества (добровольческих) частей, включая параллельные брусья и поломанные столы, что у судов стоят (добровольческие) караулы». Когда на пароходах находилось место даже для добровольческого барахла — параллельных брусьев и поломанных столов — добровольческие генералы про­сто игнорировали насущнейшие нужды верной еще ему Донской казачьей армии, высшие представители кото­рой — Атаман Богаевский и командующий Сидорин так неизменно, деятельно и долго поддерживали по­литику ген. Деникина. 
 
Насколько только было возможно, в 1918-1920 г.г. «белые» русские использовали казачью армию. Теперь русские убегали за границу и в Крым, казачья армия им не была нужна... 
 
Донскую армию подорвали морально, затянули ее к Новороссийску в голодный район, отдали больше­викам путь отступления на Тамань, поспешно захва­тили в свои руки транспортные средства и быстро гру­зили на пароходы Добровольческий корпус, а казачью армию просто бросили. 
 
Когда начальник штаба Донской армии ген. Кельчевский, прилетев из штаба Донской армий на аэро­плане в Новороссийск, 8-го марта впервые сообщил Деникину о посылке Донской комиссии в Новорос­сийск, то «главнокомандующий был этим страшно возмущен». 
«Это что же, контроль?» — спросил он. Выслушав пояснение ген. Кельчевского — «мы просим, чтобы наши представители были здесь и сле­дили за всеми эвакуационными мероприятиями, дабы мы находились в курсе всего того, что здесь происхо­дит», генерал Деникин возмущенно заявил: «это чи­стейшая самостийность». 
 
Почему так возмущался Деникин самым фактом посылки в Новороссийск Донской комиссии в составе хорошо подготовленных военных специалистов, изве­стных всему Войску Донскому? Если бы Деникин дей­ствительно честно и благородно думал поступить в де­ле эвакуации Донской армии, он должен бы был толь­ко приветствовать присылку казачьей Комиссии, которая не только могла фактически оказать помощь в трудном и сложном деле эвакуации армии, но могла перенять на себя и моральную ответственность за ус­пех или неуспех такого ответственного дела. 
 
12 марта утром в Новороссийск прибыл командующий Донской армией ген. Сидорин и немедленно направился на совещание с Деникиным. Последний под­черкнул, что части отходят без боя, что приходится ждать катастрофы, что «необходимо сейчас заботить­ся только о том, чтобы вывезти командный состав, офицеров и тех, кому угрожает наибольшая опасность; раненых и больных придется оставить». 
 
На замечание ген. Сидорина о том, что пароходы захватываются одними добровольцами, ген. Деникин категорически заверил командующего Донармией, что это неправда и что «все пароходы будут распределе­ны равномерно» между добровольческими и казачьи­ми частями. 
 
После этого ген. Сидорин заслушал доклад пред­седателя комиссии ген. Майделя, сообщившего, что все суда поступают в распоряжение командира Доброволь­ческого корпуса и что Донской армии не предоставле­но пока ни одного парохода.  
 
Получив эти сведения, Сидорин приказ Майделю немедленно выяснить точное распределение судов; при этом начальник штаба Донармии ген. Кельчевский уполномочил ген. Майделя действовать именем его, как военного министра Южно-Русского Правительства при Деникине (рапорт ген. Майделя). 
 
Ген. Майдель направился к ведавшему этим делом добровольческому ген. Ермакову; На требование Май­деля «дать подробную справку о распределении пло­ву чих средств» ген. Ермаков ответил, что он не имеет времени для дачи такой справки для Донской армии. 
 
Мои настояния не помогли», писал ген. Майдель в рапорте на имя командующего армией; «но когда я хотел уходить», продолжает Майдель, «один из адъютантов вызвался дать просимую справку. Оказалось, что слухи о передаче всех плавучих средств корпусу Кутепова были справедливы». 
 
«Сидорин и Кельчевский, сильно обеспокоенные и возмущенные всем происходящим, пошли к главноко­мандующему. Оба они считали, что все происходящее является форменным предательством в отношении Донской армии. К ним вышел ген. Романовский (нач. штаба Деникина), на которого оба представителя Дон­ской армии и обрушились с упреками, обвиняя ставку в предательстве… 
 
...«В таком же резком тоне говорил Сидорин и с Деникиным. Особенно резкий разговор вышел за обе­дом, в поезде Донского Атамана, где Сидорин прямо назвал предательством поведение главного командования в отношении Донской армии» (Раковский. В ста­не белых, стр. 228). 

В 6 часов вечера 12 марта состоялось заседание по распределению плавучих средств. На этом заседа­нии присутствовали: ген. Улагай, ген. Майдель и дру­гие. Выяснилось, что для Кубанцев дается небольшой пароход «Дооб» всего на 500 мест, а для Донской — пароход, «Россия», погрузивший около четырех тысяч. Все остальные пароходы занял Добровольческий, кор­пус. Ожидалось прибытие новых пароходов. 
 
Уже к вечеру 12-го марта массы людей, лошадей и повозок заполнили пристани Новороссийска. Утром 13 марта все дороги к пристаням были покрыты сплошными массами людей и лошадей. Все были охвачены неописуемым страхом... В городе уже шел погром ма­газинов складов обмундирования и продовольствия. Работала местная беднота и всякий людской сброд... 
 
Части Добровольческого корпуса в своей массе уже были погружены. Положение казаков и беженцев было просто ужасно. В этот день командующий Донармией и начальник ее штаба много раз говорили с Деникиным по вопросам эвакуации Донцов. Иногда эти разговоры принимали крайне резкие формы. Как утверждает ген. Сидорин, был момент, что он мало-мало не застрелил Деникина, предавшего казаков. В дело вмешался представитель Англии ген. Хольман... «Воз­мущенный до глубины души всем происходящим», рас­сказывал потом ген. Сидорин, «я отправился на при­стань к ген. Деникину и решил про себя, что, если не добьюсь правды, не добьюсь определенного решения, относительно перевозки Донцов, не добьюсь, чтобы их посадили, в крайнем случае, на военные су­да, английские и русские, то для меня другого выхода не оставалось, как застрелить Деникина, о чем я и за­явил по дороге сопровождавшему меня ген. Карпову» (там же, 245.) 
 
Нет, нужды подробно описывать бесконечные мы­тарства в Новороссийске ген. Сидорина, председателя комиссии ген. Майделя, начальников Донских корпу­сов, дивизий, бригад и полков, теперь только кажется, увидевших подлинную душу руководителей «бе­лого» движения, в действительности смотревших на всёх казаков только как на материал, которым они умащивали свою московскую дорогу...  
 
Донской ко­мандный состав чувствовал себя глубоко оскорблен­ным поведением Деникина и его генералов, предавших Донскую армию и донских беженцев... Острота этого чувства особенно усиливалась тем, что донской ко­мандный состав, в общем, не только все время был лоялен в отношении руководителей «белого» движения, но по совести поддерживал ген. Деникина...  
 
Выше было отмечено, что еще 28 февраля 1920 г. Командир Добровольческого корпуса ген. Кутепов предъявил ген. Деникину ряд категорических требова­ний, среди которых видное место занимало домогатель­ство; чтобы «с подходом корпуса в район ст. Крымской вся власть в тылу и на фронте, порядок посадки, все плавучие средства и весь флот» были объединены в руках командира этого корпуса. 
 
Необходимо отметить, что рядом с этими офи­циальными требованиями добровольцев последние при­менили и другие способы воздействия на ген. Дени­кина и его начальника штаба ген. Романовского. Сре­ди этих способов необходимо подчеркнуть, в особенности, открытые заявления некоторых добровольцев о том, что они решили просто убить ген. Романовского и что они непременно осуществят эти свои намерения. Сам Деникин уделяет достаточно места описанию это­го, крайне острого конфликта между рядовым добро­вольческим офицерством и высшими руководителями «белого», движения (т. V-й, стр. 345-346)... 
 
Если к этому добавить указание на весьма острый конфликт между Деникиным и Врангелем, на восста­ние в Крыму Орлова, на бесконечную борьбу между иными представителями «белого» движения, картина внутреннего разложения этого движения станет ясной...  
 
Руководствуясь теми или иными мотивами, ген. Деникин принужден был пойти навстречу требованию своих добровольцев, выраженному ими через командира корпуса, и назначил ген. Кутепова начальником обороны Новороссийска. Действительно, Кутепов был настоящим диктатором в этом городе и в его районе. 
 
Так как части корпуса Кутепова фактически были заняты погрузкою на суда и не хотели уделить дол­жное внимание на организацию обороны г. Новорос­сийска, ген. Деникин приказал подчинить Кутепову Донскую Сводно-Партизанскую дивизию полк. Ясевича. шедшую в арьергарде Донской армии. 
 
Как писал в рапорте на имя главнокомандующего 24 марта 1920 г. начальник этой дивизии полк. Ясевич, Сводно-Партизанская Дивизия «до последнего дня со­хранила вид прекрасной воинской части, ряды которой лишь слегка поредели от единичных утечек к зеленым». Таким образом, эта дивизия в полной мере удовлетво­ряла тем требованиям, которые ген. Деникин в разго­воре с Донской комиссией ставил для частей, рассчитывавших получить место на транспортах при эвакуа­ции Новороссийска. 
 
Посмотрим, какую роль играла эта дивизия в день эвакуации Новороссийска, какое отношение она встре­тила со стороны добровольцев, как в действительно­сти вели себя они и какая судьба постигла Сводно-Партизанскую дивизию. 
 
«На станции Тоннельной, вечером 12 марта, я по­лучил директиву ген. Кельчевского за HP 126/K», пишет в вышеупомянутом рапорте полк. Ясевич, «ко­ей предписывалось совершить ночной переход через перевал и занять разъезд Гайдук. Одновременно начальник Корниловской дивизии требовал остаться в Тоннельной (полк. Ясевич тогда еще не знал, что его дивизия подчинена Кутепову). Не имея приказа о под­чинении ген. Кутепову, я принужден был выполнить директиву ген. Кельчевского, совершил с необычай­ной трудностью переход через перевал, и к часу 13 марта занял разъезд Гайдук, где в деревне Владимировке вошел в связь с Начдивом 1-й Донской гвар­дейской (ген. Дьяковым, прим; Ред.), от которого впервые узнал обстановку: наступление красных от Раевской и занятие ими Абрау-Дюрсо и дер. Борисовки в тылу у нас. Тогда же я узнал о подчинении моем ген. Кутепову.  
«На рассвете 13 марта 1-я Донская, Гвардейская дивизия ушла в Новороссийск.  
«Для прикрытия своей артиллерии, шедший еще через перевал, а равно и многочисленных обозов, я замял д. Кирилловку и выдвинул разведку на Владимировку и Борисовку. Около 8 часов утра подошла артиллерия дивизии, с невероятной трудностью пере­валившая через хребет, и начала занимать позицию. 
«Я предполагал атаковать и занять д. Борисовку, предварительно дав своим людям отдых до 11 часов... Во время приготовления к этой операции, по желез­ной дороге подошли незначительные части Корнилов­ской дивизии, наштадив коей прибыл в д. Корниловку. 
«Обеспокоенный неясной обстановкой, я послал ген. Кутепову донесение и просил точно указать мне задачу, соседей справа и слева, а, равным образом, ориентировать в вопросе эвакуация Новороссийска» Никакого ответа от ген. Кутепова я не получил, несмотря на факт получения им моего донесения, под­твержденный им мне лично при свидании позже. 
«Неоднократные попытки узнать о предстоящих действиях Корниловской дивизии не привели ни к чему: я получил лишь бессмысленные напоминания о том, что «все части которые примут участие в бою, будут погружены на суда», что усугубляло общую неразбериху. 
«Наштадив Корниловской, бывший в Владимиров­ке в одно со мной время и приглашенный мною для разработки общего плана действия, ответил, что ему некогда. 
«Тогда я послал к нему вр. исп. должность началь­ника штаба Карева. Последний вернулся крайне смущенным и потом сделал доклад конфиденциально. Он доложил мне, что начдив Корниловской, лично ему хорошо знакомый, «по товарищески» сообщил, что по­чти вся их дивизия (Корниловская) уже ушла грузить­ся, а сейчас снимаются последние заставы, что погруз­ка всех частей назначена на сегодня, т. е. 13 марта, когда и состоится выход судов в Крым; так же «па товарищески» он советовал моей дивизии немедленно идти за Корниловской и грузиться, где останется место. «Таким образом картина обмана и предательства стала ясной. 
 
«Я собрал командиров полков, ознакомил их с по­ложением. После короткого обмена мнений, было ре­шено вести полки и грузить их, где будет возможно. 
«Я, сам поехал в Мефодиевку, где стоял мой штаб отдал распоряжение о движении в голове дивизии на эстакадную пристань во главе с полк. Абрамовым, по­сле чего взял с собой начальника штаба Смирнова и несколько офицеров и казаков от штаба и полков и отравился к ген. Кутепову. Ген. Кутепов сообщил мне лично, что получил мое, донесение, знает о действиях дивизии, но что никаких транспортных средств для дивизии не имеется, ибо даже коренные части Доброкорпуса не могут быть погружены полностью. 
 
«Почти одновременно посланному в штаб Донской армии, моему начальнику штаба штабс-капитану Смир­нову ген. Кислов заявил, что никаких распоряжений о погрузке Сводно-Партизанской дивизии, от штаба Дон­ской армии не получит, ибо (эта дивизия) передана в Доброкорпус, от коего и надлежит получать все указания. 
 
«Я обратился по телефону к ген. Махрову (гене­рал-квартирмейстер штаба Деникина), просил помощи и напомнил, что дивизия является прекрасной твердой частью, отошедшей в порядке последней. Ген. Махров дрожащим голосом объявил что ничего сделать не мо­жет, так как судов нет, ибо погрузка произошла го­раздо раньше чем было предположено планом эва­куации». 
 
«Я возвратился снова к ген. Кутепову, который по­советовал мне обратиться к начдиву Корниловской, у которого быть может, окажется место и что быть мо­жет ночью подойдет транспорт и возьмет дивизию... «На пароход впустили лишь меня с начальником штаба  и ординарцем. Начдив Корниловской заявил, что может быть после погрузки 2-го полка останется место и просил подождать выяснения этого вопроса. 
 
«Это было около 18 часов. К ночи выяснилось, что за корниловцами стали еще пластуны, и вообще толпа перед пароходом до того уплотнилась, что пробиться к нему не было никакой возможности. Еще меньше возможности было пробиться назад, в виду чего мне пришлось остаться на пароходе, и к довер­шению всех испытаний, оказаться фактически бросившим свою дивизию начдивом, хотя меня все еще не покидала надежда, что дивизия где-нибудь на 5-й при­стани нашла себе место, тем более, что ночью подошел какой-то большой транспорт. 
 
«Моих офицеров, ожидавших погрузки, взяли на борт под град оскорблений и то не всех. Потоки пло­щадной брани, битье физиономий даже офицерских, расправы плетью и прикладами и выбрасывание за борт «всех, кто не корниловцы», — вот атмосфера, которую я видел на погрузке Корниловской дивизии». 
 
«Вот в какой обстановке погибла одна из лучших и едва ли не самая лучшая дивизия Донской армии... «По дошедшим слухам и сведениям, после бес­плодной попытки пробиться к Кабардинке, дивизия или распылилась или попала в плен. 
«Донося все вышеизложенное, во имя долга перед павшими и преданными офицерами и казаками и для удовлетворения возмущенных предательством случай­но спасшихся чинов моей дивизии, считаю долгом в заключение отметить: 
«1. Поспешная, постыдная погрузка 13 марта не вызывалась реальной обстановкой на фронте, которая мне, как отходившему последним, была очевидна. Ни­каких значительных сил от Раевки не наступало, ибо еще в 14 часов 13 марта ничего, кроме разъездов во Владимировке не было. Что касается д. Борисовки, то она была весьма слабо занята 2-3 эскадронами с 4-мя орудиями, и образ действий противника в этом районе давал основание предполагать, что там были всего лишь зеленые. Разъезд мой, ходивший туда, так даже и до­нес. Артиллерия из Борисовки стреляла из рук вон плохо и не могла даже пристреляться по полотну же­лезной дороги». 
 
«Таким образом, при наличности хотя бы слабой попытки управления со стороны ген. Кутепова или ген. Барбовича, ничего не стоило удержать Новороссийск еще два-три дня, указав только линию арьергардных боев и участки для тех частей, которые все равно не имели транспортных средств. К сожалению, ни ген. Кутепов, ни ген. Барбович не только не искали связи с дивизиями, но даже уклонялись от нее, так как ни тот, ни другой не ответили мне, кто у меня справа и слева и какой план действий ими намечен». 
 
«В результате, управление из рук ген. Кутепова было передано ген. Барбовичу, который, в свою оче­редь, передал его начальнику Корниловской дивизии, а последний — своему командиру полка, который не мог да и не желал ни с кем иметь связи, и избрал себе благую часть — движение по полотну железной доро­ги с бронепоездами и менее всего был «занят» при­крытием Новороссийска с севера и с запада, как зна­чилось в директиве». 
 
«Я не представляю для себя возможным попасть вторично под управление указанных лиц. 
 
2. Если по условиям обстановки являлось необ­ходимым пожертвовать сводно-партизанской дивизией, как арьергардом, выиграть время и погрузить прочие части армии то неужели допустимо не поставить об этом в известность начальника этого арьергарда?! И неужели допустимо не дать ему ясной определенной задачи! Насколько мне известно, ни военная история, ни тактика не рекомендуют в этом случае применять обман начальника арьергарда. А между тем, не будь этого обмана, то есть знай, что судов для дивизии нет, я остался бы с дивизией в, Корниловке и безусловно продержался бы еще весь день 14 марта, если бы, ко­нечно, при мне остались и бронепоезда. 
 
Наконец, самый факт обмана в бою, т. е. заведо­мое скрытие данных обстановки со стороны старшего начальства, действует на обманутые части настолько разлагающе, что повести их еже раз к бой w ожидать успеха едва ли будет разумно»... 
 
В таком же положении оказались и некоторые другие части Донской армии. Часть Донцов погрузилась на зафрахтованный итальянский пароход «Барон Бек», часть на транспорт «Николай»... На пароход «Це­саревич Георгий» погрузились: штаб Деникина, штаб Донской армии и Донского Атамана, Донцы принуждены были бросить на берегу лошадей, пулеметы, ору­дия...  
 
13 марта уже в темноте часть Донцов была приня­та на английские военные корабли. Перед, этой погруз­кой казаки принуждены были оставить не только ло­шадей и седла, но даже собственное оружие. 
 
Все остальные Донцы были брошены в Новорос­сийске. Никто не считал ни тех, которые, погрузились и уехали, как и тех, которые были брошены на бе­регу.  
 
1-го февраля, когда Донская армия еще держалась на р. Маныче и нижнем течении р. Дона, в Донской ар­мии было 38.524 бойца, 158 орудий и 687 пулеметов, а уже в Крыму, на 15 апреля 1920 г., числилось только 9.932 казака, 0 орудий и 37 пулеметов. Таким обра­зом, за время отступления в Крым только боевой со­став армии уменьшился на 28 тысяч бойцов, 158 ору­дий, и 650 пулеметов.  
 
Большевики утверждают, что в районе Новорос­сийска в их руки попало около 22 тысяч пленных (Гражданская война 1918-1921, т. III. стр. 303). 
 
Ни Донское командование, ни ген. Деникин, видя невозможность погрузки в Новороссийске всех каза­чьих частей, не организовали отход остальных частей по берегу Черного моря. Между тем интересы Дона, интересы дальнейшей борьбы против большевиков и элементарный долг Донского командования перед бро­саемыми бойцами требовал именно такой организации отступающих от Новороссийска к Геленджику. 
Эту задачу легко можно было осуществить, так как Донские части и при виде страшной новороссий­ской катастрофы, при виде ужасной картины преда­тельства, продолжали подчиняться своим командирам. В самом Новороссийске были, огромные запасы продовольствия, обмундирования, вооружения, вплоть до танков... Кроме того, отступающие по прибрежной, шоссейной дороге казачьи части могли бы иметь весь­ма активную поддержку со стороны морских орудий военных кораблей. Успех операции был вполне обеспечен. Но ничего не было сделано. 
 
Почему? 
 
Если Донское командование по каким-либо причинам и соображениям не хотело или же не могло организовать отход Донцов от Новороссийска на Геленджик, то, вне сомнения, оно могло организовать дальнейшую защиту самого Новороссийска. Имея, огром­ные запасы вооружения, огнестрельных припасов, и про­довольствия в самом городе, войска легко могли про­держаться еще несколько дней в Новороссийске. Остаю­щимся защитникам города весьма существенную под­держку могла, оказать судовая артиллерия, 
 
Тем временем пароходы могли бы возвратиться из Крыма в Новороссийск, и погрузить оставшихся. 
 
Все эти широкие возможности не были использо­ваны. Оставшиеся на берегу части были просто предо­ставлены своей судьбе, были брошены... 
 
Не имея общего единого командования, разроз­ненные и дезорганизованные Донские части 14 марта проиграли бой у Кабардинки. 
 
«Тысячи офицеров и казаков, брошенных на бе­регу, подали в руки красной армии», говорит один из офицеров, лично переживших эту ужасную трагедию. «Много пережили они», продолжает он. «У большинства отняли все наиболее ценные вещи, взяли вещи, взяли седла, оружие, лошадей, заменили рванью хорошее обмундирование и обувь. 
 
«Некоторых расстреливали, некоторых топили в море, одних били, другим плевали в лицо»... 
«Но не жалко утраченного — много потеряно бы­ло за время войны; не страшны физические страдания; — они быстро проходят и забываются; страшнее ду­шевные раны — они мучительны и трудно исцелимы... 
 
«Невозможно передать того, что испытывал чело­век, два с лишним года не выпускавший из рук ору­жия, видевший красных только в бою, отдавший столько сил на борьбу с ними и, в награду за это, оставленный им же на расправу. Он оскорблен был в лучших чувствах и неудивительно, что когда отходил последний пароход, с окрестных гор уже трещали ружейные выстрелы, на пристани разыгрывались душу раздирающие сцены. Некоторые истерически рыдали, рвали на себе волосы, слали проклятия уехавшим вож­дям судорожно хватались за винтовки, разбросанные на берегу, пытались стрелять по убежавшим»... 
 
«Особенно тяжелым было положение офицеров. Их тоже обманули! А они ведь были начальниками и задними стояли люди. Те ждали ответа от них, обману­тых. Что было делать?! Вести их в горы? Но это гра­ничило с безумством, это значило погубить их там. Идти одним, значит бросить тех, с кем много месяцев делили радость победы и горечь поражений, значит — проделать то же, что проделали друге. Этого не позво­ляла совесть... Терзалась душа, обливалось кровью сердце, и все же большинство предпочло разделить общую участь. 
 
«Тяжела их доля! Не многим улыбнулась судьба, большинство попало в лапы чрезвычайки и тот, кто не кончил жизнь в ее подвале у стенки, гниет и медлен­но умирает в тюрьмах, концентрационных лагерях и на принудительных работах. 
 
«Финал новороссийской трагедии еще не закон­чен вполне... Пройдут года. Беспристрастные историки найдут причины и последствия новороссийской ката­строфы. Художники пера опишут красочно ее для бу­дущих поколений. Талантливые живописцы воспроиз­ведут наиболее яркие моменты на холсте. И всюду вождям армии будет отведена некрасивая роль». 
(«Голос Казачества». Нр. 23, 26 марта 1922. Варшава).