Календарь

П В С Ч П С В
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31
 
 
 
Яндекс.Метрика

Продналог, или Голод тридцатых

Тэги:

А как же жил Дон в те годы? Каким бы большим число сосланных ни было, все же среди населения остались и казаки, хотя признавать себя таковыми никто не решался. Всех пугала возможность быть причисленными к категории «деклассированных элементов». Поэтому интересно было бы узнать, как чувствовали себя те, кто занял место хозяев этого благодатного края, попавших в немилость к новой власти.

Самым лучшим показателем служат воспоминания людей, живших в то время в области. Все они говорят о голоде 30-х, который был не менее масштабным, чем в 20-х годах. Создавались новые рецепты, помогавшие выжить в это тяжелое время: «В 33-м году снова голод был. Мы собирали подорожник, мололи в муку, пышки пекли. А он клейкий: начнешь на этой муке тесто месить, а его не растянешь, как резина! Мать с младшей сестрой ходили к старикам рыбакам, приносили оттуда рыбью чешую, требуху, кости, и вот их варили (или жарили) и ели»[33].

А те, в ком эти страшные годы устранили все нравственные барьеры, решались даже на преступления. «Как-то раз, во время голода в 30-х годах, я приехала на Углерод и, идя по улице, встретила девушку (с ней мы раньше жили в одном хуторе, знакомы с самого детства). Она очень мне обрадовалась: «Зина!.. Пойдем скорей со мной, мама будет рада!» Я ей поверила и пошла. Мы долго шли по каким-то переулкам и в конце концов пришли к какому-то странному дому, он был уж очень запущенный, даже для тех лет. На улице не было людей. Мы зашли в коридор, тут я увидела под занавеской, которая отделяла часть коридора, несколько пар мужских сапог: там кто-то сидел. В дому никого не было, на полу валялись какие-то тряпки, мебели не было, везде страшный беспорядок. Я сразу почувствовала что-то неладное, а здесь вообще стало жутко. Тут моя знакомая схватила меня за руки и попыталась втащить в комнату, причем молча, не привлекая внимания с улицы. Но я была сильнее, поэтому смогла вырваться и убежать. Больше я ее не видела. Позже я узнала, что были случаи людоедства»[34].

Значит, жертв голода было не меньше, чем в 20-е годы, а отсутствие публикаций о нем объясняется появлением строгой цензуры. Однако в рассекреченных фондах ГАРО мы находили множество документов, свидетельствующих о высоком уровне смертности населения в тот период и упоминающих о «многочисленных случаях голода». Там же мы нашли и объяснение этому факту.

«Широкие льготы, данные бедняцкому и середняцкому крестьянству и казачеству новым законом о ЕСХН, предопределяют известное снижение роли сельхозналога в государственном и местном бюджетах. Тем не менее, роль сельхозналога в местном бюджете, благодаря особому характеру его строения, продолжает оставаться весьма значительной, обязывает во всей полноте исчерпать сельхозналог как доходный источник местного бюджета, обращаемый в первую очередь на нужды культурно-хозяйственногостроениядеревни».То есть сельхозналог снижен, но в связи с тем, что в области довольно много еще единоличных хозяйств, и к тому же крепких, зажиточных, предлагается «исчерпать сельхозналог как доходный источник местного бюджета».И еще одно положение того же документа:«развернуть массовую досрочную уплату сельхозналога, добившись уже в самом начале напряженного темпа поступлений на уровне, гарантирующем 100%-й безнедоимочный сбор причитающихся платежей, твердо применяя, при строгом соблюдении классовой линии, законные меры воздействия в отношении неисправных плательщиков»[35].

О том же свидетельствуют и воспоминания очевидцев: «В 32-м, с началом колхозов, вырубили сливы, отобрали все сады и виноградник. Урожай был замечательный, забрали все до зернышка. Опять начался голод. Мы копали корешки, ловили ежиков, пекли, ели ракушки. И все равно много людей умерло голодной смертью»[36].

То есть и в колхозах жизнь была не сахар. Кстати, подобные действия властей привели к тому, что пострадали не только казаки, но и приезжие. Так, не выполнялись многие положения о помощи семьям красноармейцев. Но уже один тот факт, что подобные положения существовали, указывает на те цели, которые ставило перед собой правительство в отношении Донской области. Примером беззаконий, творящихся на местах, причем по отношению как раз к «культурно-хозяйственному строению деревни», можно считать следующий документ:

«…Учебными пособиями школы снабжены не в достаточном количестве. Нет достаточного количества парт, досок, методических пособий и книг,

Оклад заведующего школой 50 руб., учителей 45 руб., тех. служащих 18 руб. Зарплата выдается неисправно. Задерживается сельсоветом вплоть до 5–10 следующего месяца, якобы за неотпуском средств РНК-ом.

…письменных же принадлежностей совершенно нет, и заведующему часто приходится покупать их за свои средства и выдавать ученикам, иначе занятия прекращались бы совершенно, также занятия тормозятся из-за недостаточности освещения и по случаю сильных холодов, т.к. здание (в зимнее время) не отапливается. Зарплату заведующая ликпункта должна получать из сельсовета села Ново-Батайска, но в каком размере икогда – неизвестно, т.к. зарплату ни разу еще не получали, хотя ликпункт функционирует с 17/II–26 года»[37].

Таким образом, проводимая правительством политика продразверстки и плохое руководство на местах привели к ослаблению низовой сети хозяйств и, в конечном счете, к голоду 30-х годов. Но, несмотря на это, правительство достигло своей основной задачи в отношении Дона: с одной стороны, все же прошла коллективизация, а с другой, казачество и правда постепенно ассимилировалось, растворилось в общей массе, появилась даже привычка называть себя крестьянами. Заключительным этапом стал голод 30-х годов, разрушивший в сознании людей последние нити, связующие их с прошлым. И все же где-то в глубине души у людей, причем, как ни странно, у репрессированных, сохранилось это деление на казаков и русских, какая-то защитная реакция, не позволяющая раствориться в толпе, забыть окончательно о том, что когда-то они были частью Всевеликого Войска Донского. Наверное, поэтому сейчас и стоит вопрос о возрождении казачества: не удалось большевикам до конца разрушить в людях мысль о принадлежности к казачьему сословию.

Давайте еще раз обратимся к фотографии Зинаиды Яковлевны Коршуновой. Что случилось с этой большой, некогда благополучной казачьей семьей?

В центре стола сидит глава семьи – дедушка Андрей Матвеевич Коршунов, на руках у него маленькая Зиночка, рядом сидит бабушка, Улита Ивановна (дедушка с бабушкой умерли от тифа в 1918 году). Ее окружают дети старшего сына, Ивана Андреевича, сидящего слева от матери (четвертый справа от края стола, сам он был парализован в 1917 году – слишком резко обрушилась на него революция). Рядом с ним его жена, Татьяна Гавриловна (она умерла в 1928 году от голода), у нее на руках самый младший член семьи – полугодовалая Лидочка (вместе с братом и сестрой она была выслана на Север в 1932 году, прожила там 10 лет, а потом сбежала на Украину). За ними (ближе к нам) сидят двое сыновей Ивана Андреевича, Михаил и Егор. Михаил, старший, окончил пять классов и стал писарем (его выслали в 1922 году под Нижний Новгород вместе с женой, больше о нем родные ничего не знают), а Егор учился в юнкерском училище в станице Усть-Медведицкой (его тоже вместе с женой выслали на Север в 1923 году, через 7 лет они вернулись, полгода прожили вместе, а потом ночью пришли комиссары и забрали его, больше его никто не видел). По правую руку от дедушки сидит средний сын, Иван Андреевич (он во время Гражданской войны отступал с белыми, а в 1929 году вместе со всеми детьми его выслали на Север и там расстреляли, дети остались одни), у него на руках младшая дочка. Далее – его жена (она умерла во время революции, не успев даже увидеться с мужем, – он вернулся только через месяц) и сын. И, наконец, родители Зинаиды. Отца забрали 8 февраля 1918 года в Казанку и там расстреляли. А мать прошла вместе с Зинаидой все испытания и тяготы ссылки и умерла уже осенью 1941 года: сильно болела. 

У всех, кто запечатлен на этой фотографии, судьбы в одном совершенно одинаковы: все эти люди, члены дружной, работящей семьи, некогда гордо величавшие себя казаками, так или иначе стали жертвами той системы, которая поставила перед собой цель – расказачиваниекоторое«будет означать не ломку казачьего быта, а ликвидацию сословных обязанностей и привилегий, снятие воинских повинностей, обеспечение культурного развития»[38]