Календарь

П В С Ч П С В
 
 
 
 
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31
 
 
 
 
 
 
Яндекс.Метрика

«Мы не русские, мы казаки»

Тэги:

Типичные казачьи дома до сих пор часто встречаются в хуторах и станицах. Двухэтажные, первый этаж – «низы», из камня, второй – из дерева, вдоль второго этажа идет галерея. Бабушка Наташи Галезник, Зинаида Ефимовна (1922–2000) оставила дневниковые воспоминания, в которых описала свою усадьбу: «Наш дом был расположен в центре хутора и занимал участок примерно 10 000 м(видимо, здесь имеется ввиду дом вместе со всем подворьем), он состоял из непосредственно самого дома, кухни, погреба, амбара, свинарника, сарая с навесом, овчарника и скотного сарая, сам дом состоял из коридора, столовой (прихожей), спальни родителей, залы, дедушкиной спальни и крыльца. Обстановка в доме была обычная: кровати и стол были самодельные, из дерева. И только зал был обставлен мебелью из красного дерева (приданое мамы из Ростова): комод, горка для посуды, трельяж и кровать с шишками на сетке (в изголовье)»[2].

Зала – это одна из неотъемлемых частей любого более менее зажиточного казачьего дома, здесь принимали гостей, особенно духовенство. «В залу ходили редко. Не разрешали детям там топтаться»[3].

Здесь же, в зале, в святом углу находятся домовые иконы, на стенах – картины с изображением государя, царской семьи, военачальников. В зале стоит стол, покрытый белой скатертью, вдоль стен – лавки, у наиболее зажиточных – стулья. Здесь стояли сундуки, кованные железом, где хранились наиболее ценные вещи, и находилась самая большая роскошь, то, что стремились заполучить все казачки, – зеркало. На фотографии семьи Коршуновых, сделанной именно в таким зальчике, виден стол, покрытый белой скатертью (на нем солонка, уцелевшая до сих пор), а также портреты царской семьи. А в хуторе Крымском в своей краеведческой экспедиции мы встретили настоящий казачий сундук, привезенный прадедом Алексея Алексеевича Захарова из военного похода. Размерами он был 1 на 2 метра, а на крышке с внутренней стороны были изображены цари и военачальники.

Гораздо скромнее хозяйство у менее зажиточных казаков. Например, Анна Ильинична Алексеева с хутора Крымского рассказывала, что до революции у них были быки, 240 кустов винограда, но жили они не особенно богато. «Дом у нас был с низом, – вспоминает Анна Ильинична, – но для нашей семьи – небольшой, да и отказывала семья себе во всем: в доме у нас только одна кровать да стол были. На кровати спали родители, а мы, дети, – на полу в той же одежде, что и днем гуляли. Зимой накатаемся с горки, шубы все промокнут и льдом возьмутся. В них и спать ложились, укрываться мокрыми шубами холодно, а нам взрослые: «Сами гуляли, вот сами и укрывайтесь». Все деньги шли на хозяйство. А когда сестра замуж выходила (уже потом) – отдали родительскую кровать, постель и стол в приданое».

Если в семье Коршуновых к каждому празднику покупали детям новую одежду, причем всем одинаково, чтоб обид не было, то Федосья Андреевна с хутора Коныгина рассказывала вот что: «Мать жила бедно, без мужа. Когда мне шесть лет было, на ноги надевали кожаную обувь, одежда у нас была из мешковины. Потом я подросла – мать отдала свое платье».

Так что достаток был и в казачьей среде различным. Но независимо от того, богатый казак или бедный, он ощущал себя, прежде всего, казаком, частью казачьей общности с едиными образом жизни, традициями. «Односумами» называли себя служившие вместе однополчане. «Добрый казак» – не бедный или богатый, а лихой, смелый. «Мы не русские, мы казаки», – говорили они о себе и служили «За Веру, Царя и Отечество». Именно эти «три кита» казачьего самосознания объединяли их в единое целое, бедных или богатых.

В сознание казака вошли преданность царю, уважение к старшим, дисциплина, чинопочитание и т.д. Причем, например, воинские традиции сохранялись даже в середине XX века. «У казаков был такой обычай: как идет старший, парень ли 20 лет или старый, все равно, и играют несколько мальчишек, то они должны встать, руки по швам. Им говорят: «Здорово дневали». Мальчишки отвечают: «Слава Богу!» И попробуй не встань. Если же женщина проходит или девка, то мы и не здороваемся, – рассказывает Петр Андреевич Сальников с хутора Ермаковского. – А если проходит взрослый и навстречу один мальчишка, то он должен встать во фрунт, снять шапку и сам сказать: «Здорово дневали», или, если это утром, то «Здорово почевали», и ждать, пока ответят: «Слава Богу!» И только тогда можно надеть шапку и идти дальше. А как-то, малец я еще был, идет мимо дед старый, мой отец ему внучатым племянником приходился. Так я пробежал мимо, просто шапку снял: «Здорово дневали», и не остановился, не ждал, пока тот ответит, побежал дальше. Так он подождал, пока бабка уйдет курей кормить, пришел к отцу, он на току был, и при всех казаках говорит: «Вот внучек, никакого уважения, уже и не здоровается». Отец сразу домой пошел – и за ремень, а бабки дома не было, заступиться некому. Я потом два дня сидеть не мог».

Даже в еде были у казаков свои традиции. Все они постились, все, как хорошие хозяева, делали запасы. «Жили по старинному казачьему укладу, соблюдали все обычаи и особенно церковные праздники и посты. Особенно долго постились перед Рождеством, перед Пасхой, много молились. Помниться, мне было 5 лет. В коридоре стояла кадушка с сюзьмой (молоком квашенным). Мне так хотелось попробовать его, лизнуть. Но вспомнила, что это пост, и мне будет большой грех (Божечка уши отрежет). И я не стала грешить. Еда была неприхотлива: постный борщ, каша (часто кабашная), пирожки с фасолью, бураком или с кабаком. И так всегда до самого конца поста. Продукты заготавливались впрок: рыба сушенная висела, гуси замороженные, сюзьма, сало и т.п. Но когда наступал долгожданный праздник, нас вели утром в церковь молиться и причащаться, а потом, часов в 11–12, садились за стол разговляться. Бабушка подавала на стол кутью (пшеницу, варенную с медом) на Рождество или на Пасху – крашенные яйца и молоко, затем ели все скоромное»[4].

Традиционной была для казачьей семьи и приверженность православной церкви, старинным обычаям. С детства каждый казак привык измерять время от поста до поста, работу – от праздника до праздника. «Еще помню, по великим праздникам заезжал к нам архиерей из Ростова и всегда долго читал молитвы в большой зале, где всех нас собирали. Я всегда стояла в конце, и ноги уставали сильно. Дедушка был сильно верующий, и часто читал молитвенник, и спорил о праведной православной вере. Он был старовер, стоял за старую веру. Часто, хотя и были мы не богаты – середняки, дарил на церковь живность: быков, овец. По воскресеньям возил нас в церковь и ставил в первые ряды»[5].

В семье Коршуновых за детьми следила бабушка, – учила молиться Богу, воспитывала в вере. «У нас в семье, Боже сохрани, насчет обмана было очень строго. Бабушка так за этим следила, что я не знаю, как за этим можно было иначе следить. Мы между собой никогда не скажем, что он «брешет». Придешь, скажешь: «Бабушка, он обманывает». Она расспросит внимательно, как, что, как было, что было, скажет, что нельзя, обманывать нельзя, Бог за это накажет. И на том свете, расскажет, какие наказания будут, – там и за язык тебя повесят, будешь висеть, и в огне будешь гореть, и в смоле будешь кипеть. И столько наговорит страстей, что ничего на свете не делать. Так что было принято друг друга никогда не обманывать, плохих слов друг другу не говорить, не ругаться»[6].

Вообще у казаков к старикам относились с большим почтением, проявлялось это и в семейной жизни. «Дедушка с бабушкой, – вспоминает Зинаида Яковлевна, – руководили всем имуществом, у них были все семейные деньги (хотя фактически и не было: деньги были в столе; в спальне столик такой был и два ящика, и там эти денежки, но никто их никогда не тронул без спроса, никогда). А если нужно что: «Батенька, дайте денег». – «А на что ж надо?» – «На вот это, на вот это, на вот это». – «Ага, а сколько ж надо?» – «Вот столько». Он отсчитал столько: «Нате». И всё. А как приедут с базара, так он спрашивал: «Ну, скажите, почем же вы купили вот это да вот это?» Они скажут: вот это за столько-то, это за столько-то».

В семье у каждого было свое место, свои обязанности. Например, в доме Алимовых (девичья фамилия З.Е. Галезник) управляла всем фактически бабушка, а дед не работал в поле, но ловил рыбу и делал запасы для семьи, а родители Зинаиды Ефимовны работали в поле. А в семье Коршуновых были установлены еще более четкие правила: «У деда было трое сыновей. У старшего была жена Татьяна Гавриловна. Она занималась специально кухней, почти каждый день хлеб пекла, кормила, варила. Больше она ничего не делала. А младшие две, это и моя мама была, на них были такие дела: стирка, уборка, коровы, молоко, телят семь штук было; свиней, поросят кормить надо было. Это все на них было, вся эта дворовая работа. Кухня у нас была летняя, две комнаты, там и готовили, там и ужинали, в доме спали только, а дом большой был, четыре комнаты, коридор большой был. И вот, мама рассказывала, идут ужинать, а она берет ведра и начинает мыть полы, и пока все ужинают, а она полы моет, пока семьи нет, пусто, спокойно в доме. А потом уже все спать идут на место»[7].

Вот пример отношения к женщине в казачьих семьях. Однако, несмотря на то, что зачастую с женщиной не считались, однозначно бесправной назвать ее нельзя. Как раз на Дону наравне с подобным положением уживалось уважение к женщине, здесь хорошо было развито женское образование, да и хозяйкой в доме в отсутствие мужа становилась именно казачка. Скорее всего, это противоречие вызвано тем, что на Тихом Дону патриархальный уклад жизни не до конца смог изжить казачью вольницу. Примером того, что сохранились здесь и старые обычаи, может служить история свадьбы родителей Евдокии Яковлевны Богучарской: «Мама моя, как вам сказать, гуляла с папою. Папа был кузнецом, ковалем, сам абсолютно все делал: и подковы, и гетры шил, и сапоги шил, и фуфайки шил, и печки клал – он все-все-все умел делать. Подружился с моей мамой, и вот ее брат покупает гармонь, а он так хотел научиться на гармошке играть! Он эту гармошку крадет и уезжает! И живет там… Уже я родилася… И вот мне как раз было два годика, когда мама собралась замуж, а старший брат ему (папе моему) пишет, что приезжай, у нее свадьба в Раздорах. Папа приезжает, а у мамы венчание в церкви! Он подходит потихоньку сзади, отодвигает жениха, сам становится под венец и венчается вместо него! А тот так и стоит, видимо, ему пришлось смириться. Так и повенчались мои родители». Этот рассказ ярко доказывает, что строгость патриархального уклада, привитого военной службой, сосуществовала с элементами казачьей вольницы. Свадьба родителей Евдокии Яковлевны напоминает чем-то те давние времена, когда казак мог выбирать и брать себе в законные жены девушку прямо на Кругу.