Календарь

П В С Ч П С В
 
 
 
 
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31
 
 
 
 
 
 
Яндекс.Метрика

37. БАЙКА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ, ПРО КАЗАКА ВАСЬКА РЯБОКОНЯ – «КАМЫШОВОГО ПАРТИЗАНА»

Была у нашего деда Игната одна байка, которую он рассказывал редко, и не только из-за привитой обстоятельствами осторожности, но и из опасения, что мы, его внуки, «шось нэ так» поймем, ибо события, о которых в ней шла речь, однозначному толкованию не поддавались. Главной персоной этих рассказов был его случайный катеринодарский знакомый Васько Рябоконь, прославившийся в теперь далекие двадцатые годы как «камышовый» партизан, по оценке советских властей – головорез и бандит, а по знавшему существо дела народному мнению – несчастный бедолага и мститель за кровавую неправду, в те годы чинимую казачьему народонаселению. Мститель подчас жестокий и беспощадный. И страдали при том противостоянии прежде всего простые люди, непричастные к сваре, хотя, может, кому-то и сочувствующие… Да и то, что волку в радость, зайцу – слезы…

– Отож Рябоконь со своею ватагою, – вспоминал дед Игнат, – плыть пароходом в Крым с Улагаем отказався, сказав, шо с бильшовыкамы у его свои счеты, и вин з нымы будэ воювать тут, в ридных краях, дэ вин знае, кто чого стое1, и кому надо воздать…

Злость у него к большевикам была обоснованной. В красно-белой распре воевал он на стороне белых, командовал сотней, но когда «белое дело» на Кубани было проиграно, вернулся домой, считая, что война для него закончена. Но не тут-то было: новая власть стала отлавливать бывших офицеров и нещадно их «сничтожать». Рябоконь, решив, что напасть эта временна, скрылся в плавнях. Ну, а красная власть тем часом расстреляла в Гривенской одноразно около двухсот человек «классово-чуждого элемента», и в их числе была его престарелая мать. Батько, избежавший той кровавой облавы, был чуть позже на своем базу изрублен в куски пьяными милиционерами. А вскорости непонятно как утонула или была утоплена его жена. Рябоконь собрал в камышах таких же обездоленных и обозленных, и «погуляв» с Улагаем, обосновался на затерянной в лиманах и плавнях Казачьей гряде у самого Азовского моря.

Повстанцы понастроили себе куреней, оборудовали склады, охранные траншеи. Но тут пришло известие, что Врангеля выбили из Крыма, и он увел свою армию в туретчину. Рябоконь собрал сход и сказал: помощи им ждать неоткуда, а война с большевиками будет продолжатся и предстоит трудная, злая и долгая, а потому он предлагает всем, кто не уверен в своих силах, разойтись по домам. Сам же он остается в плавнях до конца, потому как ему теперь терять нечего, остается лишь мстить за кровь родных, близких и боевых товарищей.

– И розбиглись тоди по хатам нэмало казачкив, – говорил дед Игнат, – зато осталысь всэ бильшэ таки, кому диватьця було никуды, люды, дужэ зли на нову власть, того нэ понимая, шо Бог часто посылая нам ту абож другу власть в наказание.

С этими преданными ему друганами-единомышленниками Рябоконь и разгулялся по округе, прилегающей к его родной станице Гривенской, часто наведывался в Полтавскую, Николаевскую, Чебаркули, «гостил» и в Славянской, где совершил однажды налет на пароход с продовольствием. Побывал в Катеринодаре, где по чужим бумагам на войсковом советском складе получил несколько пудов боеприпасов, якобы для доставки в славянский гарнизон. А для того, чтобы сберечь опасный груз от банды Рябоконя, попросил у начальства сопровождающих. И ему дали! Рябоконь их отпустил с дороги, вручив «пакет для отчета», в котором лежала записка-цидулька: «Хто патроны давав, той Рябоконя видав»…

Плавни, заросшие двухсаженным камышом, и сейчас малопроходимы, а в те годы это был густющий лес, кабаньи тропы в котором и отдельные кочки островки знали далеко не все хуторяне-станичники, прожившие жизнь на обрывках суши вдоль этого зеленого моря-океана.

Против Рябоконя власти отправляли отряд за отрядом, и все зря. Проплутав по камышовым дебрям, красноармейцы в лучшем случае возвращались ни с чем. Но больше нежданно-негаданно нарывались на засаду, одну, другую, и зачастую почти поголовно выбивались. Заранее предупрежденный сочувствующими ему станичниками-хуторянами, атаман уходил, где бродом, где плавом в глухие места, либо расставлял своих бойцов так, что они, пропустив колонну, нападали на нее с тыла, с флангов, «из-под земли и из-под воды»…

– Рябоконь оказался хытроумным воякою, – подчеркивал дед Игнат, – вин нэ лиз напролом, нэ йшов туды, дэ его ждалы… колы було нужно – таився, и казалось, шо его як вроди ужэ нэма, и вдруг нэжданно-нэгаданно тыхобродом налитав на сонных чоновцив и мылыцию, и брав йих, можно сказать, голымы рукамы2

О подобных его деяниях ходили легенды, они обрастали слухами, и было трудно различить, что в них правда, тем более, что власти часто приписывали ему то, к чему он не имел отношения.

Как-то из Краснодара был прислан довольно большой отряд, специально предназначенный для уничтожения намозолившей очи начальству «банды Рябоконя». Возглавлявший отряд командир предложил «бандитам» сдаться «по-хорошему», и не получив ответа, не нашел ничего лучшего, как организовать в плавни особое шествие: впереди выставили детей, женщин и стариков, нахватанных в Гривенской и ближних хуторах, за ними – местного священника с иконами и хоругвями (по ним, мол, верующие казаки стрелять не будут), а позади – красноармейцы, в гуще которых на пароконке восседал сам верховода-начальник. Было объявлено, что за каждого убитого солдата расстреляют не менее 80 заложников…

Рябоконь пропустил это «шествие» мимо своих застав и неожиданно проявился стрельбой поверх колонны. И заложники, и красноармейцы бросились врассыпную. Развернулся наутек и лихой командир. Рябоконь верхом нагнал его и крепко отстегал нагайкой за издевательство над людьми и святотатство – привлечение святых икон на неправедное, пагубное дело.

А тут, как нарочно, разразилась сильнейшая гроза, какие даже в наших краях случаются нечасто. Из черной хмары, как из ведра, полил такой дождь, что вмиг погасил начавшуюся было свару, и ее участники, по словам деда, тут же «охолонулы и разбиглысь по своим углам»…

Другой раз «батько Васыль» через своих людей узнал, что чекисты устроили засаду на Крыжавском ерике, по которому он должен был в ту ночь проплывать. Установив на лодках чучела, казаки, не доплыв до засады, тихонько занырнули в воду, а лодку пустили по течению. Вскоре она была обстреляна, Рябоконь же с несколькими сотоварищами выбрался на берег и, пробравшись в станицу, расстрелял встретившихся ему чекистов.

Рябоконь запросто посещал проводившиеся местным руководством собрания и сходки, возникал в самых неожиданных местах и жестоко карал партийных и советских активистов, их осведомителей. За его голову была назначена немалая по тем временам награда в две тысячи рублей.

Так продолжалось почти пять лет. От его отряда осталось совсем немного – кто погиб в бесчисленных стычках, кто, не выдержав напряженной таборной жизни «камышатника», сам покинул отряд. Атаман их не держал. Был убит есаул Кирий, от случайного выстрела из собственной винтовки погиб родной брат Рябоконя Осип. А когда была объявлена амнистия добровольно сдавшимся участникам антисоветского сопротивления, на «волю» подались Загубывбатько, Дудка, Просяной… Войну с советской властью продолжало не более десятка «рябоконевцев», но это были люди беспредельно ожесточенные, сознательно обрекшие себя на погибель во имя страшной мести новой власти – их родные и близкие были давно побиты, хаты сожжены, на них самих висел смертельный груз ответственности за борьбу с советами – терять и приобретать им было нечего…

И сильны они были не только своей ненавистью, но и поддержкой тех, кто жил в окрестных хуторах и станицах, и зачастую тоже был обижен большевиками, но в открытую сражаться с ними по разным причинам не мог. Близживущее население снабжало «камышатников» хлебом и солью, а многостайная дичина и неисчерпаемые рыбные табуны могли прокормить в плавнях сколько угодно людей.

Дерзкая же лихость Рябоконя, его способность уходить от преследователей, умение обмануть их и найти нежданный, подчас очень остроумный выход из самого безвыходного положения – вызывали не только восторженное сочувствие, но и порождали легенды о его похождениях и приключениях. Большинство же населения жалело «камышатников» как людей несчастных и обреченных.

Деду Игнату пришлось как-то встретится с тем Рябоконем в степи. Дело было вскорости после улугаевской замятни. Возвращался наш дедуля на своей гарбе из Джерелиевки, куда отвозил бывшему сослуживцу по конвою деревянную ногу – свою он оставил где-то в Галиции. На войне бывает, что человека отправляют на тот свет не целиком, а по частям… Ну дед, стало быть, изготовил ему легкую культю с твердым наконечником, добре продумал крепление, чтобы было удобно и не тяжело. А заодно оттянул на своей кузне два лемеха – все хлеборобу-инвалиду какая ни то помощь. Сослуживец остался доволен, посидели они, побалакали «про жизнь», пропустили по чарке, не без того. Хозяин оставлял ночевать, да дед решил, что время не позднее и он, пожалуй, дотемна успевает добраться до дому, до хаты…

И вот где-то на полпути он вдруг услышал за поворотным бугром какой-то шум-гомон, и вроде даже бабский. Медведь, говорят, от шума бежит, а человек, наоборот, на шум бежит. Вот и дед, нет чтобы остановиться, переждать, пока там стихнет чужая свара, так он даже подстегнул лошадей и, выскочив за поворот, увидел, что несколько конных окружили гарбу, на которой стояла тетка Лупенчиха (он ее сразу узнал), вдова с соседнего хутора, и что-то кричала, а один из конных, спрыгнув с седла, распрягал у нее коня. Увидев в стороне другую гарбу, дед сообразил, что на его глазах совершается довольно обычное по тем временам дело: ватага решила заменить своего порченного коня на исправного из первой же попавшейся упряжи. Так делали и белые, и красные, и зеленые… И тут же он увидел, что возглавлял ватагу не кто иной, как сам Рябоконь. Поздоровавшись с ним, дед сказал:

– Нэ дило затиялы, Василь Филипповыч: хозяйка, бачь, вдова, чоловик у нэи склав голову на турэтчини, а в хати чэтвэро дитэй, и вси – мал-мала3

Рябоконь зыркнул на деда, хмыкнул и, почесав плеткой за ухом, крикнул, чтобы хлопцы погодили с перепряжкой.

– Шось твое облычье мэни звистно, – сказал он. – Виткиля мэнэ знаешь?4

– Як нэ знать… – И дед напомнил, что летом семнадцатого в Катеринодаре их свел свояк, Омэлько Горбач, на запасных путях, где казачки разгружали мастерские… Хотел было напомнить про поясок с серебряным набором, за ремонт которого за сотником остался «магорыч», да постеснялся: мало ли чего подумает тот Васько-атаман… Видя, что сотник мнется, не зная, как ему быть с бедной вдовою, дед предложил, раз есть такая нужда, заменить у него одного коня. Хоть и жалко…

Рябоконь недовольно отмахнулся:

– Тожэ нэ ладно…

И крикнул своим:

– Пэрэкыньтэ с нашэй гарбы вдови пару мишкив с харчами… хай сырот накормэ… Тай нашэй хромой кобыли будэ лэгшэ… Ну, бувай, казак! – кивнул он деду и, помедлив, сказал, – А поясок сэрэбряный у мэнэ улугаевськый адъютант выцыганив, сказав: для гэнирала! Так шо блэстыть вин седни, можэ, в Парижэ, можэ щэ дэ, як память тому Сэргию Егоровычу Улагаю про нашу Кубань! 5

Вот такая была встреча…

Старался народный мститель Василий Рябоконь не обижать простых людей в своей смертельной схватке с советской властью, но война есть война, и бывало, с его нелегкой руки летели и невинные головы, а его жестокость была не меньшей, чем та же большевистская…

Рябоконя выдали свои же – по слухам, бывший его сотоварищ Загубывбатько. Правда, говорили, что тропу в камышах указал пастушок, у которого спутники Рябоконя забрали телушку.

– Та тилькэ то бабьи балакачкы, – уверял дед Игнат, – для отвода глаз. Скоришь всего его выдав Загубывбатько, нэ зря у его було такэ прозвыще6.

И дед в опровержение того «бабьего слуха» говорил, что когда Загубывбатько умер, то на его могиле долго гавкал черный бродячий пес. Не выл жалобно, как это бывает по доброму хозяину, а именно лаял, злобно и надрывно.

Милиционеры сумели незаметно подподобраться к стоянке Рябоконя и первыми же выстрелами перебили половину привыкших к удаче «камышовых партизан». Сам Рябоконь был ранен в обе руки и не смог путем сопротивляться…

Дед Игнат не забывал упомянуть, что когда Рябоконя везли через станицы, то люди снимали шапки, а то и бросали в его гарбу охапки цветов – белых дубков, расцветающих как раз по осени, и чернобрывцев с панычами, усыхающих еще летом, но в тот год почему-то красовавшихся до первых снегов.

А еще говорят, что когда конвой приближался к Полтавской, откуда-то из тернов выскочила снежно-белая лошадь, незанузданная, с распущенной гривой и длинным хвостом. Она сделала круг вокруг печального обоза и также нежданно скрылась, как до того возникла. И сопровождавших сотника милиционеров охватил такой ужас, что они чуть было не разбежались, да только та красавица-лошадь больше не появлялась…

Доставленный в Краснодар, Рябоконь на допросах не выдал никого их живых своих сотоварищей, наотрез отказался подавать прошение о помиловании и вступлению в Красную Армию, где ему обещали хороший чин.

– Отож вскорости его там, в тюрьми, и вбылы, хай пухом ему будэ зэмля, – говорил дед Игнат. – Всэж уважылы, расстрылялы, а нэ позорно повисылы, як тиж «кадеты» в Святом Крэсти пхнулы в пэтлю казака Ивана Кочубея, як вин, попав в плен, тэж отказався от должности в Добрармии. А вояка був умилый7

И дед сокрушенно качая головой, со вздохом вспоминал, что тот же Кочубей был тоже не только умелым, но лично храбрым (на Турецком фронте трех Георгиев отхватил), но и столь же беспощадно жестоким, сам рубал не только врагов, допустим, тех же «кадетов», но по случаю и не понравившихся ему своих же начальников – красных командиров и комиссаров. Сам палил церкви, и даже сжег станицу, и может, не одну…

– Отож его Бог, мабудь и покарав… Так шо крипки булы казаченькы и у красных и у билых, цэ надо прызнать. Отож, можэ, и мордобой був такым нэщадным и кровавым8

А в народе еще долго ходила молва, что Рябоконь каким-то чудесным образом избежал казни. Спасся… И его не раз и не два видели уже после войны то на краснодарском Сенном рынке, то на базаре в станице Славянской. И видевшие его клятвенно утверждали, что то был именно Рябоконь, и никто другой. Да и кому другому тут быть, если Рябоконь был один такой, и другого быть не могло…

– Народ брэхать нэ станэ, – говаривал дед Игнат. – Отож, раз кажуть, шо вин жывый, то так воно и есть. Точно, – ухмылялся дед, – як сто баб нашэпталы.

И было видно, что дед Игнат очень хотел, чтобы все было так, как «нашептали сто баб». Дед любил истории со счастливым концом.

 

* * *

Когда я через полвека рассказал историю знакомства деда Игната с Рябоконем нашему кубанскому писателю Петру Ткаченко, тот загорелся: это же готовая новелла! Что ж, он – писатель, ему виднее, как из байки «сгарбузовать», допустим, ту же новеллу. По нашему, по простому, байка она и есть байка… Правда, глина, допустим, для нас просто глина, ну, может так, неплодотворная земля. А гончар в глине видит, к примеру, кувшин, может, макитру, а часом и свистульку. Так что пусть Петр Иванович лепит новеллу, если ему так видится. Про Рябоконя слагали песни, рассказывали легенды, байки. Так что ничего плохого в том нет, что будет новелла, сага там, какая ни то эпопея. А что: казак Рябоконь того стоил.

1 знает, кто чего стоит

2 Рябоконь оказался хитроумным воякой… Он не лез напролом, не шел туда, где его ждали… когда было нужно – таился, и казалось, что его как вроде уже и нету, и вдруг нежданно-негаданно тихобродом налетал на сонных чоповцев и милицию, и брал их, можно сказать, голыми руками…

3 Не дело затеяли, Василий Филиппович: хозяйка, видишь, вдова, муж у нее сложил голову на туретчине, а в хате четверо детей, и все – мал-мала…

4 Что-то твое обличье мне знакомо… Откуда меня знаешь?

5 Перекиньте с нашей телеги пару мешков с харчами… пусть сирот накормит… Да и нашей хромой кобыле будет легче… Ну, бувай, казак!... А поясок серебрянный у меня улугаевский адъютант выпросил, сказал – для генерала! Так что блестит он сегодня, может, в Париже, может, еще где, как память тому Сергею Егорьевичу Улугаю о нашей Кубани!

6 Да только это бабьи росказки. Для отвода глаз. Скорее всего, его выдал Загубывбатько – не зря у него было такое прозвище.

7 Вскоре его там, в тюрьме, и убили, пусть пухом ему будет земля. Все ж уважили, расстреляли, а не позорно повесили, как те же кадеты в Святом Кресте пхнули в петлю казака Ивана Кочубея, как он, попав в плен, отказался от должности в Добрармии. А вояка был умелый…

8 Вот его Бог, наверно, и покарал… Так что крепкие казаченьки были и у красных, и у белых, это надо признать. Потому и мордобой был таким нещадным и кровавым.