Календарь

П В С Ч П С В
 
 
 
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
Яндекс.Метрика

33. БАЙКА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, ПРО ТО, КАК КАЗАКИ УЗНАЛИ, ЧТО ЦАРЯ БОЛЬШЕ НЕТУ, НАРОД ПОЛУЧИЛ ВОЛЮ, И ВСЕ «ПОШЛО-ПОЕХАЛО»…

Туапсинская служба деда Игната не была тяжелой, особенно по военному времени.

– Так можно було тры войны провуювать, – говаривал он, и вспоминал, что в горах поблизости от Туапсе была пещера, в которой по стенам ручейками стекал настоящий мед. Правда, с горчинкой. Где-то в верхних ее расщелинах веками жили дикие пчелы («бдчжолы»), меду они натаскали «уйму, тай ще и с гаком», и по особо жарким дням он подтаивал, и где крупным дождичком капал, а где и тек по стенам пещеры, скапливаясь в ямках, трещинах и каменных бороздках. Пчелы в жару были сонными и мало беспокоили посетителей, в обычные же дни, особенно «на погоду», охраняли свое богатство с беспощадной жестокостью, и горе было тому, кто в такой день попытался зайти в ту пещеру – она гудела грозным гудом, и вся была наполнена этими жгучими, кусачими созданиями…

Чем не служба: горы, море и даровой природный мед? Война хоть и напоминала о себе побитым оружием, приходившим для ремонта, но была далеко и не казалась страшной. Казарменная жизнь шла размеренно, и лишь изредка приходилось вести ремонт круглосуточно. И где та Германия-Мазурия, где те Дарданеллы с Босфором – для казачков-ремонтников, по словам деда, было «бай-дужэ». Но всякому покою, каким бы сладким он не был, рано или поздно приходит неизбежный «отбой». В конце шестнадцатого года вышло приказание – оборудовать мастерские в железнодорожных вагонах и быть готовым к отправке на Юго-Западный фронт.

Фронт для них мыслился один – Кавказский, или как его больше называли – Турецкий. Дела там шли вполне прилично: несмотря на отдельные неудачи, российские войска уже были где-то за Трапезундом, то есть прошли, считай, полдороги до этих самых Дарданелл, нужды в которых для наших казачков не было никакой. Другим краем фронт шел в обход Святой земли, а летучий отряд казаков-уманцев сотника Гамалия [16] уже выскочил впритык к библейским райским землям – на речку Тигр. И гроб Господен был уже вот он – рукой подать! Да только турки опять выкрутились, как это часто с ними случалось и в раньших войнах, к примеру, при том же незабвенном Скобелеве.

Еще бы чуть-чуть, и Святые земли мы бы освободили, но не довелось.

Что было надо освобождать на западных фронтах, дед Игнат и его сослуживцы не знали, но так уж случилось, что их мастерские в конце-концов направили именно туда, на Запад.

– А жалко, – вздыхал дед. – На туретчини було б интэрэсниш…

Чем «интересней», он не уточнял. Просто он так считал. С турками воевали ближние и дальние родичи, знакомые станичники, они много рассказывали о тех боях-походах, и он давно, может, с самого детства, привык к мысли, что если война, то это, конечно же, с турками, а то с кем еще?

Незадолго до отъезда на фронт к нему в Туапсе заезжал отпущенный по ранению в отпуск двоюродный брат Григорий Спиридонович, хвалился, как они там за Араксом воют. Позвякивая двумя медалями, которых он сподобился за фронтовое служение, бахвалился своими приключениями, среди которых было и такое. Как-то они с группой казаков-разведчиков заблудились в ледяных завалах на горе Арарат. Пролазив по ним целый день, они к ночи натолкнулись на голую скалу, поднимавшуюся из ледяного поля и припорошенную снегом. Решили тут, в затишке, переночевать. Утром же разглядели – скала не каменная, а вроде как бы из древесины выстругана. А откуда на такой верхотуре может случиться деревянное строение? Проводник, из близкоместных армян, сказал, что ничего в том странного нету – в теплую погоду, не каждый, правда, год, из-под векового «леду» вытаивает Ноев ковчег, тот самый, что описан-прописан в Святом писании. Казачки поохали, руками его «помацали» – надо же! Про тот случай потом в газетах писали… Спиридоныч хотел было отколупнуть от святыни невеликий шматок, малую таку щепку, да древесина оказалась «як жэлизна»!

Вот такие случаи можно было пережить на туретчине!

Но хочешь не хочешь, а повелено отправляться на Юго-западный фронт против австрийцев. Там уже воевали казаки-кубанцы из почти родного I-го Хоперского ее императорского высочества великой княгини Анастасии Михайловны полка, а в Терской казачьей дивизии приняли боевое крещение конвойцы уже совсем родной I-й лейб-гвардии Кубанской сотни, в которой более десяти лет назад провел свою военную юность наш дед Игнат.

И вот, в начале семнадцатого туапсинские оружейные мастерские, оборудованные в вагонах, двинулись ближе к войне. До Армавира добрались, как вспоминал дед Игнат, «разом», а дальше пошли пробки и заторы. Их эшелон частенько загоняли в тупики, пропуская поезда с войсками, на некоторых полустанках стояли дня по два, в Ростове застряли дней на десять. И лишь в начале марта оказались за Днепром, где их, как гром из черной хмары, застало известие о самовольном отказе-отречении от престола царя Мыколы.

– Воно ж було выдно, шо кругом нэпорядок, – говорил дед. – В Ростови бастовалы заводы, потом железнодорожники загудилы, на станциях каждый дэнь дизертирив ловылы. А чого йих ловыть, як йих – шо бджол… Так мы и нэ такэ бачилы в девятьсот пьятому годи… Тоди1 був и мордобой и стрильба… Но шоб царь, божый помазаннык, хытнувся, а тим более с прыстола слиз! Так цэж уму нэ взять, нэ понять!

Эшелон втолкнули на запаску, начальство поехало в штаб фронта, наказав ждать вестей и никого постороннего в вагоны не пускать. Зажурились казаченьки, задумались: ой, что будет? И обязательно вставал вопрос: а как война? Замиряться с германцем или не замиряться? Раз царя не стало, то на что нам те Дарданеллы и другие заморские земли?

Начальство, побывав у верхнего начальства, подтвердило, что царь действительно отказался от престола. Может, хотел, чтобы его попросили не бросать державу, не сиротить народ, да только никто его об этом просить не стал, а власть захватили незнамо кто и обозвали себя хотя и временным, но правительством. И тут же объявили: война до победного конца! Вот тебе и на! Видать, те Дарданеллы не только царю были нужны…

Но народ уже взбаламутился. На станциях, что ни день, то собрание. Кто – «до победного конца», кто – «долой временных!». У каждого скота своя простота. Не разбери – поймешь. Куда конь с копытом, туда и жаба с хвостом… Повылезали на свет Божий всякие анархисты, эсеры, эсдеки и еще черти кто, о ком раньше не было ни слуху, ни духу. И конечно же – большевики. Всякого добра по лопате. И все за народ, за хорошую жизнь, за счастье и свободу. И каждая харя себя хвалит, а правды в ней, как у козы хвоста.

– Отож свобода, – вспоминал дед Игнат, – понималась так, шо можно было робыть всэ, шо хочешь… Всэ дозволэно… Выпустылы народ на свободу, як яичко на горячу сковородку, и заскварчало… Разогналы городовых, шугнулы из тюрэм политичэскых, як воны булы против царя, а воров та жуликив за то, шо богатых обкрадалы. И пишло, и пойихало…

К оружейникам стали наведываться комитетчики и агитаторы: вы, мол, какие – левые или правые? «Та мы казаки! – отвечали те. – Мы не левые, не правые, мы просто казаки!». «Так, мол, не бывает, чтобы «просто». «Ну, раз ты такой грамотный, то напиши слово «казак», теперь читай: и слева направо, и справа налево – все равно получается «казак»!». Плюнет такой агитатор, да сгинет с глаз. Так что и в раскардаш нас с панталыку не собьешь!...

К лету фронт стали бросать целые части. Кто-то из верхних штабов шепнул начальнику мастерских, что ему не надо ждать официальных приказов, а тихо-мирно отправляться в Екатеринодар, тамошнее войсковое руководство определит их дальнейшую судьбу. И покатили наши оружейники назад – на ридну нэньку Кубань.

Есть под Воронежем узловая станция Лиски.

– Цэ кацапы думають, шо название того миста якось увязано с хытроумною звирюгою лысицей, – усмехался дед. – А воно ж ясно, як дэнь: «лиска» и есть «лиска», абож забор, плетень… Так мы через той «плитэнь» ныяк нэ моглы пэрэстребнуть, застрялы на тих «лисках» аж на дви нэдилы – ныяк нам паровоза нэ давалы… Потом такы сбалакалысь с жэлизнодорожныкамы: за видро спирту нас пидчипылы к якомусь эшелону…

На Лисках к мастерским приблудился земляк – джэрелиевский казак Омелько Горбач, отлежавшийся в госпитале и теперь пробивавшийся «до дому, до хаты». Хлопец он был веселый, живой, с людьми сходился быстро. Из тех, кому и черт не брат, и свинья не сестра.

– А нам як раз такого и нэ хватало, – говорил дед Игнат. – В дорози, шо выпала нам, буваэ нужэн такый Горбач, и для дила, и для вэсэлья…

Пока он латал свои раны в госпиталях, перевидал не один десяток таких же бедолаг-окопников из разных частей. И каждый ему что-то рассказал, о чем-то поведал. От него, Омелька, дед узнал, как воевала его родная конвойная сотня. Добрэ воевала. Вот только на войну она пошла под командой есаула Андрия Жукова, а вернулась с есаулом Грицком Рашпилем. Жуков же за отвагу и воинское умение был поднят в чине, принял полк. И быть бы ему, может, генералом, да только перед наступлением его отправили в тыл, в госпиталь, лечить застарелую грыжу. Андрей Семенович, устрашась, что его подчиненные подумают – забоялся перед ответственным боем – сам лишил себя жизни, застрелился. Вот так понимал свою честь и достоинство казачий офицер, царствие ему небесное…

Малосведущим казакам-оружейникам, проведшим почти всю войну в своих мастерских, как на забытой степной кошаре, Омелько рассказал, как мог, о разных партиях, тех, кто против власти. У них, надо полагать, была общая цель – все ниспровергнуть и «зробыть» новую жизнь, справедливую и прекрасную…

Тогда дед Игнат в первый раз услышал про Ленина. Верховодит, мол, у большевиков такой головастый и дюже хитроумный атаман-председатель. Заслали его в Россию германцы, чтобы войну кончать в их пользу. И он вовсе не Ленин, а Ульянин, «чи, можэ, ще хто…»

– Про Троцького мы узналы в Гражданьску войну, – вспоминал дед Игнат. – Остальных нэ було. Ну, потим2 явывся Калинин, казалы, шо – староста. А Сталин выплыв на нашу голову зовсим нэдавно, пэрэд колхозамы…

Рассказывал тот Омелько и о том, что большевики с их, значит, Лениным-Ульяниным, стоят за то, чтобы с германцем замириться, заводы и фабрики раздать рабочим, а землю – крестьянам. На счет замирения казаки были согласны – хотя и не нашего оно ума дело, но Дарданеллы нам, может, и вправду не нужны, живут там те турки и пусть себе живут. Видно, так уж заповедано, что все теплые места заселены не православными. Может, в том есть какой-то смысл: «нэвиры» сидят ближе к «пеклу» (аду)…

Что касается заводов и фабрик, то тут – «сумнительно»: как рабочие сами, без грамотного начальства управляться будут с ними, теми заводами? Ну, да это тоже не нашего ума дело – хай управляются, раз им того хочется. А вот на счет земельки – то «цэ нэ про нас», у нас, казаков, земли достаточно… А городовикам (иногородним) она не нужна, так как они не знают, что с нею делать. Ну, а тем из них, кто умеет хозяйствовать, можно и нарезать земельки от панских угодий. Зачем тому же генералу тысяча десятин? Хоть он и генерал… К тому же, слушок идет, что генералов и другое панство поразжалуют и упразднят, или они сами разбегутся, как те же жандармы и городовые. Ох, что же оно будет?... А может, перемелется и само собой утрясется?

К концу пути Омелько выбегал на каждой остановке и везде у него находились свояки или другие какие родичи. Он их из-под земли доставал, расспрашивал, приводил к вагонам. И те «свояки» приносили «крученные» новости, путанные известия о том, что делается на белом свете. В тяжких раздумьях ехали казаки-оружейники на родную «батькивщину», и даже всезнающий веселый Омелько с его шутками-прибаутками не мог развеять те думы и сомнения, что роились в чубатых казачьих головах…

В Катеринодаре их ждали хлопоты по сдаче в цейхгаузы казенного добра, на что ушло недели две. Омелько тоже крутился вместе со всеми, помогая размонтировать и перегружать станки и, понятное дело, приводил к эшелону «свояков». Деду особенно запомнился один – чернявый, юркий хорунжий Васько Рябоконь, казак с хутора Лебяжьего, что под Гривенской, почти земляк-станичник. В молодых годах он служил в войсковом хоре, потом успел побывать на Турецком фронте, выслужил офицерские погоны, и вот вернулся в Катеринодар. От него казаки узнали о местных новостях, немного их успокоивших.

У того хорунжего был наборный серебряный пояс, а вот застежка у него заедала, и две бляшки-горошины утеряны. Дед Игнат починил ему застежку, из кусков хранившейся у него черкесской уздечки перенес недостающие украшения на ремень, а заодно приладил к ним три хвостика с такими же «под масть» концами. Получилось что надо. Обновил серебро раствором, и вручил сверкающий поясок хозяину – носи, земляк, радуйся! Тот действительно обрадовался, обещал магарыч, да как-то не пришлось, так как вскоре казаков, справивших все обязательные дела, спровадили по домам. Событие всегда радостное.

– И казалось нам, – с усмешкой вздыхал дед Игнат, – что смута и колготня в нашем житьи-бытьи кончилась… А вона тикэ-тикэ проризалась…

Эх, дэ та туапсинска райска жизнь-житуха, с йею мэдовою пыщерою, с загадочными «хаткамы» из вэлыких каминьив, та с вэсэлой кыцькой Гэбой?

 

1 тогда

2 потом