Календарь

«  
  »
П В С Ч П С В
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31
 
 
 
 
 
Яндекс.Метрика

22. БАЙКА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ, ПРО САМУРСКИЕ КАЗАРМЫ И ОТБОР КАЗАКОВ В ИМПЕРАТОРСКИЙ ЛИЧНЫЙ КОНВОЙ

II.

О СЛУЖБЕ КАЗАЧЬЕЙ,

ТО ВЕСЕЛОЙ, ТО МРАЧНОЙ


Службу царскую наш дед Игнат начал в Катеринодаре, в тех самых Самурских казармах, в которых почти через полвека принимал присягу и я, его внук. Как-то посетив меня спустя месяцев пять-шесть после призыва, дед и просветил меня по этому интересному для нас факту. После Великой Отечественной войны в этих казармах располагалось артучилище, куда я попал вместе с одноклассником Жорой Олейничем, которого за основательность фигуры и в суждениях с восьмого класса называли не иначе, как по отчеству – Кузьмичем.

Когда в училище приезжал кто-нибудь из наших родичей, мы выходили на «свиданку» оба – узнать новости, получить письмишко, а то и передачку от «своих». Военный городок еще не был восстановлен после оккупационной порухи, специального гостевого помещения не было, и мы принимали посетителей у разрушенной стенки некогда красно-кирпичного забора. А коль, говорят, будут гости – будут и гостинцы…

Вот и в тот раз, дед, как сейчас помню, поставил на остатки былого ограждения фанерный короб с «домашними» пирожками, и мы с Кузьмичом, хотя только-только что пришли с обеда, живо приступили к их уничтожению. Дед же, тыкая скорченным, узловатым пальцем в сторону сохранившихся строений, вспоминал:

– Тут була конюшня, ось там – наши оружэйни мастэрьски, швальня, а тут – казарма пэрвого шкадрона…

По странной закономерности, все второстепенные строения, те же мастерские, склады и тому подобное, функционировали на своих прежних местах (даже ветеринарный лазарет), места же обитания людей – разрушены, взорваны или сгорели в только что завершившейся войне. В наскоро восстановленных зданиях ютились штаб, медсанчасть, два первых дивизиона нашего артиллерийско-минометного училища (КАМУ), недавно возвращенного сюда из далекой Кушки. Третий дивизион, в котором я, дедов внук, начинал вкушать радость солдатской службы, размещался в одной переоборудованных конюшен прежнего времени. Этот факт дед Игнат оценил положительно: место, мол, обжитое, да и зимой теплее будет – конюшня ниже двухэтажной казармы, будет ветерком не так продуваться…

То, что его внук попал в те самые Самурские казармы, где некогда служил он сам, дед воспринял как само собой разумеющееся: а куда ж ему, как не в Самурские?

– Станыци нашэго кутка почти вси тут служылы, – сказал он нам. – Порядок був такый. И вси наши родычи пэрэбувалы тут, соколыкы – и Шэвчэнкы и Трояны, и Билакы и Хомэнки, вси браты и дядькы. Мало хто нэ удостоився самурского жытьтя… Витциля (т.е. отсюда) як раз мэнэ и в гвардию повэрсталы, чэрэз год писля обычного служения1.

– А что ж не сразу в Петербург? – наивно спросил я, заподозрив в этой затяжке что-то не совсем ладное.

– Сразу було нэ можно, – усмехнулся дед. – К царю в конвой бралы тикэ тих, хто пообтэрся в строю, и про кого начальство имило свою гарантию. А шож тэбэ брать в импэраторьскый конвой прямо с майдана, с вулыци?

– Ну, а как это было?

– Отож нэ так просто, як можэ показаця, – отвечал дед и неспешно, как бы нехотя, рассказал, «как это было».

Началось, как всегда, со слуха: явился, мол, из самого Петербурга офицер, не то сотник, не то есаул, дед уже не помнил, но птичка наиважнейшая – наши местные полковники перед ним, можно сказать, меньше той Моськи перед слоном: нэ куснуть, нэ гавкнуть. Что ты! А всэ дило в том, что при нем – бумага с полномочиями от самого царя-императора Мыколы Александровича, Божией милостью и прочая и прочая… И наши отцы-атаманы были должны оказать ему всякое вспомоществование в наборе добрых казаков на формирование и пополнение кубанской сотни его императорского величества личного конвоя [10].

И прозвище того офицера не как бы там абы как, а – барон! Унгерн!

– Чулы про такого? То-то же!

Но только тот Унгерн, объяснил нам дед, про которого все слышали, помоложе будет, может, племянник или еще кто. «Младший Унгерн» перед Мировой войной был еще только хорунжим в забайкальских казаках, это он потом верховодил и славился, особенно в Монголии… Так что приехавший в Катеринодар за казаками для конвоя барон был постарее и, может, не такой злющий, каким, по слухам, был его отчемаха-племянник или просто младший родич.

И как только он появился, тот барон Унгерн, так сразу же всё знавшие писаря шепнули: будет смотр, и барон будет самолично отбирать для гвардии тех, кто ему «покажется». И что он уже указал: «в строю должен быть весь наличный состав – и ездовые, и денщики, и повара, и писари, и прочие мастеровые. Без изъятия». А хворых он потом посмотрит в лазарете.

– И вси мы ждалы того смотра, – улыбался дед Игнат, – як манны небесной, потому як служить в конвое дужэ почетно (яка хворма!), дуже интэрэсно (Россию побачишь, Пэтэрбург!), и дужэ выгодно на всю остатню жизнь. На похоронах и то скажут, шо цэ – конвоець!

Да, каждый мечтал стать конвойцем, мечтал и надеялся, кроме, может быть, самых что ни есть недомерков, редкобородых и «кырпатых» (безобразно курносых). Да кто из нас считает себя совсем уж неказистым? Ну, если и есть у тебя что-то не так, так это же «чуть-чуть», и судьбе не помеха!.. Мало кто не считает себя хорошим, ладным, достойным, даже если у него тех достоинств, как у козы хвоста…

А по военному городку галопировали слухи: «барон у наказного атамана», «барон у нашего генерала», «барон обедает», «барон… еще где-то…».

И вот, он настал, тот долгожданный смотр!

– Вот тут, на плацу, – показал дед Игнат поляну, на которой нас, курсантов, тоже выстраивали по разным поводам, – мы и побачилы того Унгерна…

Барон шел вдоль того строя и внимательно осматривал каждого казака, как говорится – с ног до головы, и через пятого-десятого указывал на того или другого, кто ему «показался». Идущий рядом вахмистр называл фамилию счастливца, и адъютант заносил ее в свой реестр. И так шеренга за шеренгой… Дед Игнат с первого захода попал в число отобранных, если не сказать – избранных, и продержался в этом числе на всех последующих смотрах.

С отобранными в первом заходе казаками Унгерн беседовал отдельно, расспрашивал о службе, о семье, а затем о каждом кандидате подробно говорил с отцами-командирами. Потом отобранных вновь построили на плацу – теперь уже с лошадьми, и отдельно тех, кто по условиям своей службы их не имел. Дед Игнат как раз был таким «безлошадным» – его, как знающего кузнечное и слесарное дело, вскоре после призыва определили в оружейную мастерскую, и он своего коня с оказией отправил в станицу.

После этого смотра число «безлошадных» заметно увеличилось за счет отбраковки их коней, непригодных по той или иной причине к службе в конвое. Учитывались все необходимые стати, и годная для обычного строя лошадь часто не соответствовала «гвардейским» требованиям. Всем «безлошадным» было предложено тут же в полку найти подходящих коней и выкупить их за казенный счет или обменять по договоренности с хозяевами. Начальству вменялось в кратчайший срок обеспечить эти манипуляции с наибольшим успехом. «Бегом и угодно»2.

У деда Игната на ту пору был хороший знакомец – казак Мышастовского куреня Павло Зозуля, у которого как раз и содержался самый что ни на есть подходящий конь, а сам Павло давно тянулся к оружейным мастерским и очень хотел туда перевестись. Нужно сказать, что мышастовец не ладил со своим вахмистром – уж больно тот был сердитым до рядовых казаков и безмерно ласковым для начальства – «шкура», одним словом. Чуть, бывало, тот Зозуля замешкается или еще что – тут же ему от вахмистра наряд вне очереди, да еще с приговором: знаем, мол, вас, мышастовских котов – мышей не ловите, потому и «мышастовские»!

А незадолго до унгерского приезда, на лагерном выезде, Зозуля, будучи дневальным, где-то после обеда, когда все отдыхали, услышал из вахмистровой палатки зверообразный рык. Осторожно взглянув в ту палатку, Павло увидел, что это храпит их супостат-вахмистр. Видно, разморило его летнее солнышко после сытной едобы, и он, лежа на спине с открытым ртом, выводил такие рулады, что позавидовал бы полковой оркестр, если бы он, конечно, был без «великого» барабана и литавр.

Позвав напарника, своего земляка, тоже мышастовского, Павло показал ему это чудо-юдо, а потом предложил «пошутковать» над начальством – насыпать ему в рот чего такого – табаку, соли, а может быть, живых тараканов – мол, сами забрались в уютное для них место…

Сказано – сделано, брехать казак не свычен. Наловив жменю этих бесподобных тварей, Зозуля усторожливо проник к лежбищу вахмистра, всыпал их в разверзнутую пасть и скороспешно высклизнул из палатки, по-быстрому застегнув ее полы. Однако невеликую ширинку оставил, через которую они с напарником и наблюдали со злорадным наслаждением дальнейшее развитие событий.

Тараканы, попав в непривычное для них место, вначале как бы омертвели, но очень скоро пошевелились и подались к свету. «Шкура»-вахмистр, вероятно почувствовав нечто странное у самого своего нутра, притих, спросонья не понимая, что его беспокоит. Тут бы клятым насекомым тоже бы притихнуть, но они не осознали серьезность момента и всесильно продолжали карабкаться на волю. Что померещилось бедному вахмистру со сна, доподлинно неизвестно, но только морда у него покорежилась, он взревел как «скаженный бугай», поперхнулся зазевавшимся тараканом, вскочил и начал суматошно отряхивать усы и бороду, плеваясь, сморкаясь и кашляя. Зозуля и его товарищ порскнули от палатки, давясь от смеха и восторга – доняли-таки вахмистра, кавун ему печеный!

Прямых улик против дневальных у вахмистра не было, но лютость свою он умножил. Подозревая, видно, что тут что-то не так, не естественно… И теперь он говорил, что от мышастовских всего можно ждать, такие уж они хитроныры и баламуты…

В общем, тот Зозуля окончательно понял, что житья ему впредь не будет, а тут такая оказия! Дед Игнат свел Павла с начальником мастерских, а коня его показал барону, и оба они, и конь и его хозяин свои экзамены выдержали. Писаря шепнули друзьям, какую цену надо назначать за коня, чтобы не продешевиться, деньги ведь шли казенные, а казенное, как говорится, и в огне не тонет, и в воде не горит. И все решилось к взаимоудовлетворению: Зозуля перебрался в мастерские, уйдя из-под железной руки свирепого «шкуры»-вахмистра, а дед Игнат без особенных хлопот заполучил славного коника, с которым благополучно отслужил в конвое положенный срок. Хороший был коник, на таком и перед царем было не стыдно погарцевать-покрасоваться. Дед его тут же переименовал в «Мальчика» (а кем же ему быть, как не «Мальчиком»?!) и быстро с ним подружился – понятливая была лошадка, строгая в строю и ласковая к хозяину.

А еще нашему деду Игнату из всех этих событий запомнился такой случай. Во время одного из построений отобранных для царского конвоя казаков вдруг полил дождь, да не абы какой, а настоящий, «гвоздевой». Строй – святое место, и никто из казаков не дрогнул, хотя, может, каждый бы хотел дать деру от такой непогоды. А вот кое-кто из офицеров, сопровождавших барона Унгерна, заоглядывался – оно и понятно, кому хочется зазря мокнуть, они-то были не в строю! Барон же бровью не повел:

– Братцы, – сказал он, – дождь для нас – счастливая примета!

И приказал кому-то из офицеров подать казакам команду: «Налево, правое плечо вперед, в казарму бегом МА-Р-Ш!». Сам же стоял под проливным дождем, пока ему не подали коня, сел на него и легкой рысью удалился с плаца… Умел держать форс тот барон Унгерн фон Штернберг, поглядите, мол, каков я – слуга царю, отец солдатам. Оно, конечно, у каждой пташки свои замашки, но форс для офицера – первейшее дело.

– Отож и кончилась моя служба в цих Самурских казармах, – вздохнул дед Игнат. – Потом нас распустылы по домам, а после отпуска погрузылы в вагоны и марш-марш до самого Петербурга, в вернее – до села, до Царского… Царь – вин був «сельский» житель, города не долюблював… И пишла моя «сильска» служба в личном конвое его императорского величества всероссийского самодержца Мыколы другого, хай йому вспомянэця: царь вин був добрый, хоть и нэ выдный собою, та и свое дило по-царьскы, надо думать, вэршить нэ дужэ умив, профукав царство, пропустыв промэж пальцив, як тэкучу воду…

Пока дед рассказывал нам про свою «самурскую» службу, мы с Кузьмичом, внимательно слушая, ели из его короба бабушкины пирожки, и хотя дело было, повторяю, сразу после обеда (а курсантов тогда кормили весьма основательно), уплели за полчаса тот короб полностью, было же в нем пирожков не менее двухсот. Увидев это, дед спросил, а что мы ели на обед и сколько нам чего положено по норме, например, мяса, хлеба, сахара… Мяса, как помнится, было положено 200 граммов, на что дед Игнат сокрушенно заметил:

– А нам царь-батюшка фунт наризав!

– Зато у вас были посты! – откликнулся основательный Кузьмич. Надо сказать, что один «рыбный день» в Советской Армии был введен позже, так что «свои» полфунта мяса мы действительно получали ежедневно. Дед, улыбаясь, махнул рукой: во-первых, к постам тогда все были привычны и не воспринимали их как наказание, а даже наоборот, понимали их пользу, а во-вторых, посты в царской армии соблюдались не настолько уж строго:

– Армия цэж нэ монастырь, та и нэ пансион благородных барышень, – пирожных нам нэ давалы, а так – здорова ества була от пуза… На походи, на войни, при хвороби посты нам прощалысь. Зато чарка, а то и дви, нам полагалась часто… Но – шоб бэз всякого пьянства и – нэ в ущерб служби – ни-ни! А шо та чарка пры добротних харчах для здоровых хлопцив, ладно скроенных и крипко сшитых! Одна польза… Опять же горилку нэ пэрэносять мокробы всякой хворобы, а цэ тожэ нэ маловажно…

С нами вместе (со мной и Кузьмичом) в первом взводе шестой батареи служил парень по фамилии Зозуля. И звать его было тоже Павлом, и он тоже был из станицы Мышастовской. Ну, наверняка, внук того Павла Зозули, про которого нам рассказывал дед Игнат. Мы с Кузьмичом тут же, распрощавшись с дедулей, допросили своего сослуживца, надеясь поразить его таким совпадением. Но Пашка ничегошеньки не знал, не ведал про своего деда. И умер он где-то еще до войны, батько же про такие дела ничего не рассказывал, а мать и бабушка и подавно ничего не знали. Когда я потом поведал деду Игнату про нашего Зозулю, он без всякого сомнения заявил, что если он не прямой внук того казака, то уж наверняка внучатый племянник. Не бывает такого, чтобы из одной станици и нэ родыч. Если взять на круг, то все казаки, а черноморцы в особенности, в той или иной степени братья. Как, допустим, потомственные дворяне, или купцы старых родов промеж себя тоже родичи. Разве что недавно приписанные в то или иное сословие и еще не успевшие породичаться.

А тут на тебе: из одного куреня, под одним прозвищем, да чтоб не родня! Да такого не бывает!

Курсант Павло Зозуля был хорошим парнем, честным, совестливым, добродеятельным. Пусть об этом знают его внуки. И когда перед нашим выпуском из училища в городок прибыл некто майор Кузьмин отбирать молодых лейтенантов (пока еще будущих, но «вот-вот») в воздушно-десантные войска, то среди желающих пойти в «крылатую гвардию» рядом со мной, внуком казака Игната, встал Пашка, внук казака Зозули (пусть даже и не того самого, а там, как знать?..), и мы вместе переживали, возьмет ли нас тот майор в десант или нет?..

И точно также, как полвека назад здесь прислушивались и приглядывались к прибывшему «сверху» барону, так и мы – к нашему «покупателю» из ВДВ: «майор пошел в столовую», «майор у генерала», «майор в учебной части»… И, наконец, завтра – комиссия!

Отбор в «крылатую гвардию», правда, был попроще, чем в конвой его императорского величества. Здесь не нужны были красивые бороды и кони одной масти. Комиссию интересовало здоровье кандидата, его физические данные, результаты выпускных экзаменов… И загремели мы с Пашкой в те самые «веселые» войска, что зовутся воздушно-десантными – я в «непромокаемую» Тульскую дивизию, а Зозуля – на Дальний Восток, в Манзовку. Года полтора мы еще переписывались, потом потеряли друг друга, по-видимому, навсегда. Благоразумный же Кузьмич не высказал желания идти в «десант» и был зачислен в обычную наземную часть, правда, тоже гвардейскую, которая стояла в Белоруссии, в Старых Дорогах. Так разошлись наши пути-дороги, и старые и новые…

А еще через полвека я, будучи в Краснодаре, пошел на улицу Северную – взглянуть на те достопамятные Самурские казармы. И ничего не узнал: военный городок окружал высокий глухой забор, за которым высились непонятные казенные дома. Через КПП изредка пробегали курсанты в таких же «юнкерских» погонах, какие некогда красовались на наших плечах, но здесь теперь размещалось другое училище, не имеющее ничего общего с нашим родным ордена Отечественной войны КАМУ, которое было переведено сначала в Прибалтику, потом в Минск, где его благополучно расформировали при очередном, кажется хрущевском, сокращении армии. Подошел я, естественно, к тому углу, где некогда на остатках еще дореволюционной ограды мы с Кузьмичом поедали привезенные моим дедом «домашние» пирожки. На белой стене отчетливо вырисовывались темные полосы от армейских сапог – следы «самовольщиков», облюбовавших это отдаленное место для несанкционированного ухода за пределы части. Жизнь продолжалась…

Мне почему-то стало грустно. Может, потому, что я уже никогда не буду штурмовать подобные препятствия: незачем и не к кому…

А вот дед Игнат, посетив меня в достопамятные времена, не грустил – он был рад свиданием с внуком и своими Самурскими казармами. «Моих» Самурских казарм не стало.

Почти не стало…

 

1 Станицы нашего угла все здесь служили. Порядок был таков. И все наши родичи перебывали здесь, соколики - и Шевченки, и Трояны, и Белаки, и Фоменки, все братья и дядьки. Мало кто не удостоился самурского житья. Отсюда как раз меня и в гвардию поверстали, через год после обычной службы.

2 Т.е. «быстро и надежно»