Календарь

«  
  »
П В С Ч П С В
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30
 
31
 
 
 
 
 
Яндекс.Метрика

11. БАЙКА ОДИННАДЦАТАЯ, ПРО ТО, КАК СВАДЬБУ СПРАВЛЯЛИ И СОВЕРШАЛИ НА ТОЙ СВАДЬБЕ-ЖЕНИТЬБЕ ВЕСЕЛЫЕ НЕЛЕПОСТИ

Одной из любимых баек деда вашего деда, внуки мои ненаглядные, была байка о том, какими проказами отметили как-то братья-Касьяновичи свадьбу своего старшего друга и даже родни – того самого Сашка, которому бабка-шептуха "переполох" выливала – он был сыном кума Тараса. Вот только кому тот кум приходился крестным, – про то дед Игнат не ведал. Кум, да и все...

И вот, значит, тот кум Тарас женил своего сына, и была свадьба, память о которой сохранилась надолго, если не навсегда. Свадьба же в те времена была делом серьезным, ее справляли не одним днем, и если управлялись в неделю, то такой срок считался в самый раз – три дня у жениха, три дня у невесты, потом еще день-другой в хате жениха... Съезжались на свадьбу семьями, и если до места было всего квартал-полтора, все равно хозяин запрягал гарбу, а то и мажару, усаживал на нее всех своих чад и домочадцев, и торжественно подкатывал к свадебному двору. Ну, если жил действительно близко, то отгонял ту гарбу на свой баз и "вертался пешки". Съезжались близ­кие и дальние. А какие были фамилии – теперь таких ни в одном театре не встретишь: казак Стриха обнимал казака Очерета, Старахата "челомкався" с Нэтудыхатой, с Тягнырядно и Подопригорой, а ко двору подкатывали Голопан, Непейвода, Паливода, Заплюйхвист, Пидхвистгрыз и Вовкогрыз... Не скажу уже об обыкновенных Бойченках, Марченках, Шевченках, Гончаренках, Гриценках, Троянах, Белоконях, Рябоконях и прочих и прочих...

– Яки люды булы, – сокрушался дед Игнат, – шо нэ людына, то картына!..

Да, это было время, когда старики еще носили запорожский "осэлэдэць"1, а молодежь уже щеголяла пышными чубами, но и те и другие незаметно перешли на кавказскую одежду – на черкески, бешметы и бурки. Одновременно в быту сохранялись и широченные шаровары, и свитки, и неизменные кужухи и постолы. Еще меньше ушли от стари­ны в своих праздничных нарядах женщины. Так что вся эта толпа действительно была очень красочной, поистине картинной.

Дальние гости располагались табором во дворе, на улице и по соседям. Распрягали коней, задавали им корм, и всей семьей шли поздравлять хозяев. По мере разрастания гульбища подъезжали новые родичи и знакомые, уставшие от гульбы, разбредались по закоулкам – отдыхали, чтобы через некоторое время снова включиться в общее празднество. Были и такие неуемные, "настырные", что сутками не вылезали из-за стола, а если уж доходили до немоготы, то засыпали тут же, склонив свои чубатые головы на столешницы, либо сваливались под лавку...

На столах гнездились сулеи и кухлики с хмельными питиями. Ува­жалась "горилка" – хлебный самогон повышенного градуса ("шоб горила"!), очищенный через уголья, известь, творог и еще через не­что, всегда составляющее "фирменную" тайну той или иной семьи. Чис­тая, как слеза, и крепкая – крепче "нэ бувае"... Ценились разного рода настойки и наливки – "терновки", "сливянки", "малиновки", "вишневки" и несть им числа... Свадебный стол непременно украшало некое сооружение из трех четвертей первача – две стоймя и одна полулежа. Перевязанные цветными лентами, они предназначались для завершения пиршества. Это был знаменитый "бугай", и "допиться до бугая" означало выдержать питейный марафон до самого конца, не спасовать ни перед какими трудностями великого перепоя-похмелья. А так как считалось, что не пьет "людына хвора или падлюка", то отказчиков от безмерных возлияний не было. И никто не боялся за свое здоровье, ибо царило мнение, что "от горилкы ще ны один ка­зак нэ вмэр!" А ведь умирали, чего уж там...

Но были примеры и другого рода. Тот же кум Тарас, когда ему было далеко за восемьдесят, а может – и за девяносто, занедужил и... почти всю зиму пролежал настолько хворым и беспомощным, что его домашние решили – весну ему не пережить ("весна его приберет") и стали потихонечку готовиться к его смерти, нагнали четырехведерный бочонок самогону – на поминки. Старый Тарас, проведав про тот бочонок, встал со смертного одра, и не возвращался на него, пока не сдюжил тот бочонок почти в одиночку. А когда самогона не осталось ни капли, сказал: "Ну, вот тэпер и вмырать нэ грих!" И действитель­но, через неделю-другую приказал долго жить, царствие ему небесное.

Но до того еще было не скоро, пока что справлялась свадьба его наследника. А на свадьбе – раздолье веселью, раздолье проказникам и шутникам, простор для их фантазии, высвободившейся от запретов и осуждений. Свадьба для того и свадьба, чтобы на ней процветали веселые нелепости и нелепые веселости.

– А шутки были разные, – вспоминал дед Игнат, – самой простой, совсем невинной, была подмена лошадей, когда сильно охмелевший гость уезжал домой на своей гарбе, но на чужих конях, которые ему подсу­нули. Потом, проспавшись, гость, чертыхаясь, возвращался к гуляющим и разыскивал своих ненаглядных, что было делом не простым – хорошо еще, если на них кто-то другой не уехал к себе домой...

Свояк кума Тараса приехал в гости на новой легкой пароконной бричке, которой очень гордился. Пока хозяева бражничали, ребята за­катили эту бричку в порожнюю пристройку, приспособленную кумом для хранения разных припасов. Пристройка имела вторые решетчатые двери – для прохлады. Наши озорники вытащили из брички дышло, закрыли изнутри ту дверь, затем дышло просунули сквозь решетку, и оставшийся внутри пристройки самый маленький из них закрепил его, как положено, шкворнем. Телегу подкатили к самой двери, а в промежу­ток между нею и задней стенкой пристройки была всажена специально оставленная там кадушка. Убедившись, что бричка стоит нерушимо, парнишка вылез из пристройки через маленькое окошко в ее задней стенке, которое тут же было заткнуто камышевым кляпом.

Свояк утром намерился "мандрувать" (двигаться) до дому, до хаты, Потоптавшись по двору, он, наконец, нашел свою бричку, сгоряча схватил за торчащее из решетки дышло, но не тут-то было: "клята гарба"2 с места не трогалась – "нэ туды… и нэ сюды". Кум Тарас с по­хмельной головы тоже ничем помочь не мог. Собрались другие похмель­ные головы, и, как водится в подобных случаях, каждый давал свои советы: "а чи шо, можэ, пробрать крышу... А, можэ – стинку... А ще краше пийты та спрыснуть цэ крученэ дило горилкой..." Дело кон­чилось тем, что вконец расстроенный свояк решил идти домой пешком, что куму Тарасу показалось недостойным. Он схватил "сокыру, тай и порубав ту бисову рэшотку", после чего свояк смог, наконец, запрячь коней и приняв на посошок еще одну "плящечку" понравившейся ему сливянки, "помандрував", куда следует.

У соседки кума Тараса старушки вдовы Гриценчихи был замечатель­ный козел – белый, пушистый, красота и гордость всей округи. Улучив момент, хлопцы выкрасили того козла синькой, глаза подвели сажей так, что они стали огромными, чуть ли не больше козлиной головы, а рога украсили сусальным золотом. Такого красавца было негоже загонять обратно в хлев, и наши баловники, выдернув плетень, ("лис­ку"), приложили его к крыше и по этому "взвозу" возвели животину к самому гребню, привязали ее к трубе, не забыв подложить бедному козлику охапку-другую доброго сенца. Плетень был воткнут на место, следы заметены, и довольная братва присоединилась к пирующим...

Рано утром бабуля Гриценчиха вышла попоить-покормить своего любимца и вывести его на вольную пастьбу. Не найдя его на месте, она стала его кликать, и тот ответил ей радостным блеянием откуда-то издалека. "Пошукав" (поискав) его по двору, бабуля, наконец, смекнула, что козлиный глас нисходит свыше, и увидела свое возлюб­ленное козлище у самого дымохода. – Ой, мое ж ты лышэнько, Маты Прэчистая, Мыкола угоднык, – за­голосила хозяйка, – як жэ ты туды забарабався?

На бабкины причитанья откликнулись "добри люды" – изрядно хмель­ные ненаглядные гости. Тут же принесли лестницу, отвязали козла от трубы и хотели свести его вниз, но не тут-то было: "бисов цап" (т.е. козел) уперся всеми четырьмя и ни в какую не хотел спускаться на бренную землю. Оставшиеся внизу посоветовали понести козла на руках "до драбыны, а мы тут його прыймэмо"3... Что и было сде­лано. Но у самой лестницы козел вдруг решительно взбрыкнул, и вся команда, чертыхаясь, загудела с крыши. Лестница смягчила их падение, да и хата старой Гриценчихи была не так уж высока, так что все происшествие завершилось сравнительно благополучно – лишь ушибами и синяками. Известное дело: пьяного Бог бережет...

Разглядев на земле раскрашенного "цапа", пострадавшие совсем развеселились и повели его с собой за общий стол. Здесь "бисова худоба" вела себя вполне послушно и даже попробовала поднесенной ей хмельной бражки, однако горилку пить не стала, да что с нее возьмешь, скотина все же малоразумная, хотя вызолоти ей не толь­ко рога, а и все остальное прочее.

Но наиболее памятным деянием "разбышак" на той свадьбе было сооружение дотоле невиданной станичниками "шутейной башни" на ба­зарной площади. Глухой ночью братва прошлась вдоль ближних к той площади улиц и во всех дворах поснимала с петель ворота и калитки, прихватив, где было возможно, вожжи, которые у всех хо­зяев вешались на конюшнях у самых дверей. Все это сносилось к оди­ноко стоящей на площади "туполе". Прикинув, что и как, хлопцы вок­руг этого древа и построили свою знаменитую башню. Калитки при этом ставились "стоймя", на них затаскивали ворота, увязывали их вожжами – между собой и деревом, на образовавшуюся площадку, чуть отступя от края, снова воздвигали калитки, на них затаскивали во­рота, увязывали... И так "лаштували" до самой вершины, где все сооружение венчали поднятые в поднебесье стол и табуретка. На столе поблескивала стеклянная четверть, как символ чего-то возвышенного, прекрасного, можно сказать – неземного, и в то же время очень даже понятного...

Легко себе представить задумчивое недоумение тех хозяев, кото­рые поутру увидели свой баз без ворот и калитки. Впрочем, очень скоро было "довидано", где они, собственно, находятся. Говорят, не­кая старушка, идя до зари на базар, приняла башню за церковную, ко­локольню, долго на нее молилась, пока не сообразила, что той коло­кольни "тут не мога будь", а, подойдя ближе, окончательно убедилась, что это действительно не то, что ей померещилось.

Сбежались хозяева пропавших ворот и калиток, просто любопытные, Многие тут же опознали свое имущество, а вот как его "вытягнуть" из той башни? Само собой, надо лезть на самый верх и начинать раз­борку оттуда, да кому охота карабкаться на такую верхотуру – ведь можно запросто "ошэшэлыця"4 оттуда, и как говорят, "с непривычки" по­ломать себе ребра, если того не хуже...

Дед Игнат в лицах представлял разговор, который наверняка мож­но было услышать у той "шутейной башни".

– Надо лезть, – скреб в затылке один, – иначе нэ можно, а то чэтвэрть раэгэпаеця5...

– Черт с нею, с четвертью, – возражал другой, – вона ж пус­та! Найшов про шо тужить! Ну, а колы шо, то лизь наверх и починай развязуваты цю справу. И чэтвэрть сбэрэжэшь и дило зробышь!6

– А чо цэ я полизу, – не соглашался первый, – Чи шо я у Бога бугая украв? Ни, мэни лизты нэ трэба, хай лизуть ти, чии тут ворота, а моих ворот тут нэма, мои на мисти7...

– Гляньте, какой красавец! Нэма твоих ворот, так чухай отсюда! Иды соби, куды йшов...

Покалякав так, казаченьки приступили к делу и худо-бедно разо­брали ту башню, хотя и не обошлось без потерь и поломок. Конечно, свадьба, – дело серьезное, и там много было всего такого, чему обязательно положено быть на любой свадьбе. И встреча мо­лодых, и посыпание их зерном и медными грошиками, на ней много тан­цевали и пели, но так бывает на любой свадьбе, а на "сашковой", кроме всего обязательного, еще и чудили, и чудили интересно. Случались шутники и на других свадьбах, может и поинтересней, да только вряд ли: было бы слышно...

А как танцевали на тех стародавних свадьбах! Бывало, иного плясуна в хате допускать до гопака просто было опасно, и он показы­вал свое мастерство, выкрутасы и удаль во дворе – прыгал и летал по воздуху выше крыши. Не иначе, как сама нечистая сила поднимала его так высоко и позволяла выделывать ногами такие замысловатые фортели и отбивать чоботами барабанную дробь на любой вкус и на любое по­нятие. Не-е, теперь таких танцоров нету и быть не может, сейчас тан­цами называют черт знает что – шатко-валкое медвежье топтание... Танцевали лезгинку, "журавля", а то – "шамиля", и под конец обязательно "пьяного казака". Ну, того "шамиля" дед Игнат сам не видел, только слышал о нем, а вот "пьяный казак" был частым гостем не толь­ко свадеб, но и рядовых праздников, были замечательные лицедеи, исполнявшие, каждый по-своему эту понятную, если не сказать – родную для них роль...

– А как пели на тех стародавних свадьбах! – восхищался дед Игнат. – К примеру, когда знаменитые станичные басы братья Петренки затягивали "Рэвз та стогнэ..." или "За гаем, гаем зэлэнэнькым...", то стекла из окон вылетали – подребезжат-подребезжат, да и лопнут... Свечи гасли, если они пели при свечах! А у Катерины Мысачки был такой голос – не голос, а живое чудо: на высоких тонах у нее где-то там, внутри, в самой середине, вдруг раздавался серебряный колокольчик, да так в лад и к делу, что слушать ее было неописуемым наслаждением. Не-е, таких певунов теперь не найти, разве что сохранились где ни то на хуторах, так кто ж их теперь слушать будет? Теперь включишь то же радио, скажут, что народная или там еще какая артистка исполняет... Ну, думаешь, сейчас послушаем! Какое там: криком кричит та "народная", вроде б ее режут, трясця ее детям!

А какие шутки-прибаутки, присказки-погудки можно было услышать на тех свадьбах! Забавляли народ "брехач" и "подбрехач" – мужики языкатые, "востри", и до слова складного хваткие. Приглашали выпить не только во здравие и многие лета, но и за то, чтобы елось и пилось, чтоб хотелось и моглось...

По словам деда Игната, любимой присказкой старого Касьяна была такая: "вот как я был бы царем, ел бы колбасы и всякие царские вытребасы, сало с салом бы ел, салом чоботы мазал, спал бы в теплой хате на свежей соломе, с паном бы за ручку здоровался, украл бы сто рублей, да и утек!".

Старый Касьян в той побрехушке видел "и смех и грех, и мрию" (мечту), и радость умного слова. Не-е, таких брехачей и подбрехачей теперь нету, говаривал дед Игнат, да и откуда им взяться? Сейчас, что ни анекдот, то все про политику, про любовь, – не смех, а один скоромный грех...

– Сейчас мы пэрэзабулы ти байкы, кныжкы та газэты читаемо, – сетовал дед Игнат, – а хиба8 там правду про наше житьтя нашкрябують? Хоть и кажуть добри люды, шо правда нэ вмыра, та тикэ ни: бувае, шо и вмэра... И нарождаця сызнова – нова правда – шо ны годына, то своя правдына, своя шутка-погудка...

1 узкий клок волос по центру головы, «чубчик»

2 проклятая телега

3 до лестницы, а тут мы его примем

4 упасть, сверзиться

5 разобьется

6 Ну, а если так, то лезь наверх и начинай разбирать это построение. И четверть сбережешь, и дело сделаешь!

7 Нет, мне лезть не нужно. Пусть лезут те, чьи тут ворота, а моих ворот тут нет, мои на месте!

8 разве